Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
Добавить в моё избранное
355 мин, 33 сек 14072
Ему уже слишком поздно возвращаться обратно в мир»
«Он необычный человек, — заметил Мариус, — и я ему очень рад. Может быть, завтра он сможет привести твоих девушек. У мальчиков появится компания, и днем здесь будет хоть какой-то порядок. К тому же Флавий помимо всего прочего прекрасно разбирается в книгах»
«Благодарю тебя за эту любезность. Я боялась, что ты рассердишься. Ну почему ты так переживаешь? Я не могу прочесть твои мысли — этого дара я не получила»
Нет, неправда. Я могла прочесть мысли Флавия. Я знала, что в этот самый момент мальчики помогают ему переодеваться ко сну и что его присутствие несказанно радует их.
«Мы слишком тесно связаны кровью, — объяснил Мариус. — Я тоже никогда больше не прочту твои мысли. Мы вынуждены вернуться к словесному общению, как смертные, только наши ощущения бесконечно острее; временами между нами будет возникать холодная, как северные льдины, отчужденность, а в иные моменты внезапно вспыхнувшие чувства понесут нас по волнам пылающего моря»
В ответ на его слова я лишь скептически хмыкнула.
«Ты меня ненавидишь, — тихо и с раскаянием продолжал он, — потому что я охладил твой экстаз, отнял у тебя твою радость, твои убеждения. — У него был искренне несчастный вид. — И все это я сделал в самый счастливый миг твоего превращения»
«Откуда такая уверенность, что ты его охладил? Я все равно могу основать для нее храмы, проповедовать ее культ. Я новообращенная. Я только начала»
«Ты не восстановишь ее культ! — сказал он. — В этом я могу тебя уверить! Ты никому о ней не расскажешь, не скажешь, кто она и где хранится, и никогда не создашь хотя бы одного пьющего кровь»
«Ого! Жалко, что Тиберий, обращаясь к сенату, говорил не столь уверенно»
«Тиберий всю жизнь хотел заниматься в гимназии на Родосе, ходить в греческом плаще и сандалиях и философствовать. Вот почему, используя в своих целях его лишенное любви одиночество, люди менее одаренные обретают возможность действовать»
«Ты что — пытаешься меня просветить? Думаешь, я этого не знаю? А тебе вот не известно, что сенат не станет помогать Тиберию править. Риму нужен император, которого можно любить и боготворить. Твое поколение, поколение Августа, за сорок лет приучило нас к правлению аристократов. Не пытайся поучать меня в политике как последнюю дуру»
«Я должен бы сознавать, что ты все понимаешь, — сказал Мариус. — Я помню тебя еще девочкой, и уже тогда ты обладала несравненными способностями. Твоя преданность Овидию и его эротическим произведениям, умение воспринять сатиру и иронию — такую утонченность не часто встретишь. Истинно римский склад ума»
Взглянув на него, я отметила про себя, что с его лица тоже стерта печать определенного возраста. Теперь я получила возможность в полной мере насладиться его обликом: квадратные плечи, мощная прямая шея, неподражаемое выражение глаз под красивой формы бровями— Мы превратились в своего рода скульптурные портреты самих себя, искусной рукой высеченные в мраморе.
«Знаешь что, — сказала я, — даже несмотря на сокрушительную лавину высокопарных фраз, которую ты на меня обрушил, словно я жажду твоего одобрения, я по-прежнему люблю тебя и прекрасно знаю, что мы остались одни, что мы связаны друг с другом брачными узами, — и отнюдь не ощущаю себя несчастной»
Он явно удивился, но ничего не сказал.
«Я экзальтированная, ожесточившаяся беглянка, и мое сердце разбито, — продолжала я. — Но мне бы очень хотелось, чтобы ты не разговаривал со мной так, словно твоя основная забота состоит лишь в моем просвещении и образовании»
«Я вынужден так говорить! — ласково ответил он. Не голос — сплошная доброта. — Это действительно моя основная забота. Если ты сможешь понять, что принесло с собой крушение Римской республики, если ты сможешь понять Лукреция и стоиков, осознать это в полной мере, ты сможешь понять и нашу истинную сущность. Но только так — и не иначе!»
«Я, так и быть, прощу тебе это оскорбление, — откликнулась я. — У меня нет сейчас настроения перечислять всех прочитанных мной философов и поэтов. Равно как и излагать свое мнение по поводу уровня нашей поздней застольной беседы»
«Пандора, я отнюдь не собирался тебя оскорблять! Но Акаша — не богиня. Вспомни свои сны. Она — сосуд, заключающий в себе бесценную силу. Сны дали тебе понять, что ею можно воспользоваться, что любой бессовестный кровопийца способен передать другому кровь, что она — своего рода демон, носитель нашего общего могущества»
«Она же может тебя услышать!» — гневно прошептала я.
«Конечно может. Вот уже пятнадцать лет я — ее хранитель. Мне пришлось бороться и с ренегатами, приходившими с Востока, и с пришельцами из африканской глуши. Она знает, кто она такая»
За исключением серьезного и задумчивого выражения лица, ничто не выдавало его истинный возраст. Мужчина в расцвете сил — именно так он выглядел.
«Он необычный человек, — заметил Мариус, — и я ему очень рад. Может быть, завтра он сможет привести твоих девушек. У мальчиков появится компания, и днем здесь будет хоть какой-то порядок. К тому же Флавий помимо всего прочего прекрасно разбирается в книгах»
«Благодарю тебя за эту любезность. Я боялась, что ты рассердишься. Ну почему ты так переживаешь? Я не могу прочесть твои мысли — этого дара я не получила»
Нет, неправда. Я могла прочесть мысли Флавия. Я знала, что в этот самый момент мальчики помогают ему переодеваться ко сну и что его присутствие несказанно радует их.
«Мы слишком тесно связаны кровью, — объяснил Мариус. — Я тоже никогда больше не прочту твои мысли. Мы вынуждены вернуться к словесному общению, как смертные, только наши ощущения бесконечно острее; временами между нами будет возникать холодная, как северные льдины, отчужденность, а в иные моменты внезапно вспыхнувшие чувства понесут нас по волнам пылающего моря»
В ответ на его слова я лишь скептически хмыкнула.
«Ты меня ненавидишь, — тихо и с раскаянием продолжал он, — потому что я охладил твой экстаз, отнял у тебя твою радость, твои убеждения. — У него был искренне несчастный вид. — И все это я сделал в самый счастливый миг твоего превращения»
«Откуда такая уверенность, что ты его охладил? Я все равно могу основать для нее храмы, проповедовать ее культ. Я новообращенная. Я только начала»
«Ты не восстановишь ее культ! — сказал он. — В этом я могу тебя уверить! Ты никому о ней не расскажешь, не скажешь, кто она и где хранится, и никогда не создашь хотя бы одного пьющего кровь»
«Ого! Жалко, что Тиберий, обращаясь к сенату, говорил не столь уверенно»
«Тиберий всю жизнь хотел заниматься в гимназии на Родосе, ходить в греческом плаще и сандалиях и философствовать. Вот почему, используя в своих целях его лишенное любви одиночество, люди менее одаренные обретают возможность действовать»
«Ты что — пытаешься меня просветить? Думаешь, я этого не знаю? А тебе вот не известно, что сенат не станет помогать Тиберию править. Риму нужен император, которого можно любить и боготворить. Твое поколение, поколение Августа, за сорок лет приучило нас к правлению аристократов. Не пытайся поучать меня в политике как последнюю дуру»
«Я должен бы сознавать, что ты все понимаешь, — сказал Мариус. — Я помню тебя еще девочкой, и уже тогда ты обладала несравненными способностями. Твоя преданность Овидию и его эротическим произведениям, умение воспринять сатиру и иронию — такую утонченность не часто встретишь. Истинно римский склад ума»
Взглянув на него, я отметила про себя, что с его лица тоже стерта печать определенного возраста. Теперь я получила возможность в полной мере насладиться его обликом: квадратные плечи, мощная прямая шея, неподражаемое выражение глаз под красивой формы бровями— Мы превратились в своего рода скульптурные портреты самих себя, искусной рукой высеченные в мраморе.
«Знаешь что, — сказала я, — даже несмотря на сокрушительную лавину высокопарных фраз, которую ты на меня обрушил, словно я жажду твоего одобрения, я по-прежнему люблю тебя и прекрасно знаю, что мы остались одни, что мы связаны друг с другом брачными узами, — и отнюдь не ощущаю себя несчастной»
Он явно удивился, но ничего не сказал.
«Я экзальтированная, ожесточившаяся беглянка, и мое сердце разбито, — продолжала я. — Но мне бы очень хотелось, чтобы ты не разговаривал со мной так, словно твоя основная забота состоит лишь в моем просвещении и образовании»
«Я вынужден так говорить! — ласково ответил он. Не голос — сплошная доброта. — Это действительно моя основная забота. Если ты сможешь понять, что принесло с собой крушение Римской республики, если ты сможешь понять Лукреция и стоиков, осознать это в полной мере, ты сможешь понять и нашу истинную сущность. Но только так — и не иначе!»
«Я, так и быть, прощу тебе это оскорбление, — откликнулась я. — У меня нет сейчас настроения перечислять всех прочитанных мной философов и поэтов. Равно как и излагать свое мнение по поводу уровня нашей поздней застольной беседы»
«Пандора, я отнюдь не собирался тебя оскорблять! Но Акаша — не богиня. Вспомни свои сны. Она — сосуд, заключающий в себе бесценную силу. Сны дали тебе понять, что ею можно воспользоваться, что любой бессовестный кровопийца способен передать другому кровь, что она — своего рода демон, носитель нашего общего могущества»
«Она же может тебя услышать!» — гневно прошептала я.
«Конечно может. Вот уже пятнадцать лет я — ее хранитель. Мне пришлось бороться и с ренегатами, приходившими с Востока, и с пришельцами из африканской глуши. Она знает, кто она такая»
За исключением серьезного и задумчивого выражения лица, ничто не выдавало его истинный возраст. Мужчина в расцвете сил — именно так он выглядел.
Страница 78 из 98
