Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
Добавить в моё избранное
355 мин, 33 сек 14077
— поразился он. — Едва минула полночь»
«Ты был очень терпелив, но сейчас мне нужно побыть наедине с собой»
«Я пойду с тобой»
«Не пойдешь»
«Но нельзя же так просто бродить по Антиохии, совсем одной»
«Почему нельзя? Если я захочу, то могу услышать мысли смертных. Только что мимо пронесли носилки. Рабы так пьяны, что лишь чудом удерживают ношу и не вываливают своего хозяина на дорогу, а сам он крепко спит. Я хочу погулять в одиночестве, там, в темном городе, пройтись по мрачным, опасным закоулкам, по местам, куда даже… даже бог не может зайти»
«Это твоя месть, — сказал он. Я направилась к воротам, он пошел за мной. — Пандора, не уходи одна»
«Мариус, любовь моя, — сказала я, повернулась и взяла его за руку. — Это не месть. Слова, что ты произнес» девушка женщина«— они ограничивали всю мою жизнь. Сейчас же я только хочу, ничего не боясь, зайти с голыми руками, с распущенными по спине волосами в любой очаг опасности, куда захочу. Я все еще пьяна ее кровью, твоей кровью! То, что должно сиять, лишь мерцает и подрагивает. Я должна побыть одна, обдумать твои слова»
«Но ты должна вернуться до рассвета, задолго до рассвета. Ты должна остаться со мной внизу, в склепе. Нельзя просто лечь где-нибудь в комнате. Туда проникнет смертоносный свет…»
Какой он заботливый, какой великолепный в своей ярости!
«Вернусь, — сказала я, — задолго до рассвета, а пока что у меня разорвется сердце, если мы с этой самой минуты не скрепим наши узы»
«Скрепим, — сказал он. — Пандора, ты сведешь меня с ума»
Он остановился у ворот.
«Дальше — ни шагу» — сказала я, уходя.
Я пошла вниз, к Антиохии. Ноги мои стали до того сильными, что я не замечала ни камешков, ни дорожной пыли; моим глазам, пронзавшим ночь, во всей своей полноте открылся тайный сговор сов и грызунов, вертевшихся среди деревьев, — они наблюдали за мной, а потом бежали прочь, как будто инстинкты предостерегали их против меня.
Вскоре я вошла в собственно город. Думаю, решительности, с которой я передвигалась от улочки к улочке, хватило бы, чтобы отпугнуть всякого, кто намеревался меня побеспокоить. От темноты веяло трусостью, и она была наполнена эротическими ругательствами — отвратительными путаными ругательствами, какими мужчины забрасывают женщину, если вожделеют ее, некой странной смесью угроз и пренебрежения.
Я чувствовала, как крепко спят в домах люди, слышала болтовню стражников в бараках за Форумом.
Я делала все, что обычно делают те, кого только что превратили в пьющего кровь. Я прикасалась к поверхности стен и завороженно глазела на обычный факел и мошек, сдававшихся на его милость. К моим голым рукам и тонкой тунике льнули мечты и грезы всей Антиохии.
По канавам и улицам сновали крысы. Река издавала свой собственный звук, и даже самое слабое волнение воды пустым эхом отдавалось от стоящих на якоре кораблей.
Форум, блистательный при свете негаснущих огней, ловил свет луны, словно был для нее противоположностью земного кратера — большой, сотворенной человеческими руками западней, замеченной и благословленной непреклонными Небесами.
Дойдя до своего дома, я обнаружила, что запросто могу забраться на крышу. Там я и уселась — спокойная, расслабившаяся, свободная, заглядывая во двор, в перистиль, где в одиночестве в течение трех ночей постигала истины, подготовившие меня к принятию крови Акаши.
Я все обдумала еще раз, спокойно, без боли, как будто обязана была сделать это ради той женщины, какой была прежде — посвященной, женщины, что искала прибежища в храме. Мариус был прав. В царя и царицу вселился демон, распространяющийся через кровь, питающийся ею и разрастающийся, — что сейчас и происходило внутри меня.
Не царь с царицей изобрели понятие справедливости! Законы и правосудие родились не от царицы, разломавшей на куски маленького фараона!
А римские суды, с трудом принимающие каждое решение, взвешивающие его со всех сторон, отказываясь от любого вмешательства магии и религии, — даже в эти ужасные времена они борются за справедливость. Эта система основана не на божественном откровении, но на разуме.
Однако я не жалела о моменте опьянения, когда пила ее кровь и верила в нее, когда видела сыпавшиеся на нас цветы. Я не могла сожалеть, что разум способен вообразить нечто столь совершенное.
В тот момент она была моей матерью, моей царицей, моей богиней, она была для меня всем. Я познала то, что следовало познать, когда мы выпили зелье в храме, когда пели и раскачивались в исступленном танце. И я познала это в ее объятиях. И в объятиях Мариуса тоже, причем на более безопасном уровне, и теперь мне хотелось только оказаться рядом с ним.
Культ ее показался мне отвратительным. Порождение пороков и невежества, вознесенных на такую высоту! Внезапно я испытала облегчение, что в корне загадок лежат столь примитивные объяснения.
«Ты был очень терпелив, но сейчас мне нужно побыть наедине с собой»
«Я пойду с тобой»
«Не пойдешь»
«Но нельзя же так просто бродить по Антиохии, совсем одной»
«Почему нельзя? Если я захочу, то могу услышать мысли смертных. Только что мимо пронесли носилки. Рабы так пьяны, что лишь чудом удерживают ношу и не вываливают своего хозяина на дорогу, а сам он крепко спит. Я хочу погулять в одиночестве, там, в темном городе, пройтись по мрачным, опасным закоулкам, по местам, куда даже… даже бог не может зайти»
«Это твоя месть, — сказал он. Я направилась к воротам, он пошел за мной. — Пандора, не уходи одна»
«Мариус, любовь моя, — сказала я, повернулась и взяла его за руку. — Это не месть. Слова, что ты произнес» девушка женщина«— они ограничивали всю мою жизнь. Сейчас же я только хочу, ничего не боясь, зайти с голыми руками, с распущенными по спине волосами в любой очаг опасности, куда захочу. Я все еще пьяна ее кровью, твоей кровью! То, что должно сиять, лишь мерцает и подрагивает. Я должна побыть одна, обдумать твои слова»
«Но ты должна вернуться до рассвета, задолго до рассвета. Ты должна остаться со мной внизу, в склепе. Нельзя просто лечь где-нибудь в комнате. Туда проникнет смертоносный свет…»
Какой он заботливый, какой великолепный в своей ярости!
«Вернусь, — сказала я, — задолго до рассвета, а пока что у меня разорвется сердце, если мы с этой самой минуты не скрепим наши узы»
«Скрепим, — сказал он. — Пандора, ты сведешь меня с ума»
Он остановился у ворот.
«Дальше — ни шагу» — сказала я, уходя.
Я пошла вниз, к Антиохии. Ноги мои стали до того сильными, что я не замечала ни камешков, ни дорожной пыли; моим глазам, пронзавшим ночь, во всей своей полноте открылся тайный сговор сов и грызунов, вертевшихся среди деревьев, — они наблюдали за мной, а потом бежали прочь, как будто инстинкты предостерегали их против меня.
Вскоре я вошла в собственно город. Думаю, решительности, с которой я передвигалась от улочки к улочке, хватило бы, чтобы отпугнуть всякого, кто намеревался меня побеспокоить. От темноты веяло трусостью, и она была наполнена эротическими ругательствами — отвратительными путаными ругательствами, какими мужчины забрасывают женщину, если вожделеют ее, некой странной смесью угроз и пренебрежения.
Я чувствовала, как крепко спят в домах люди, слышала болтовню стражников в бараках за Форумом.
Я делала все, что обычно делают те, кого только что превратили в пьющего кровь. Я прикасалась к поверхности стен и завороженно глазела на обычный факел и мошек, сдававшихся на его милость. К моим голым рукам и тонкой тунике льнули мечты и грезы всей Антиохии.
По канавам и улицам сновали крысы. Река издавала свой собственный звук, и даже самое слабое волнение воды пустым эхом отдавалось от стоящих на якоре кораблей.
Форум, блистательный при свете негаснущих огней, ловил свет луны, словно был для нее противоположностью земного кратера — большой, сотворенной человеческими руками западней, замеченной и благословленной непреклонными Небесами.
Дойдя до своего дома, я обнаружила, что запросто могу забраться на крышу. Там я и уселась — спокойная, расслабившаяся, свободная, заглядывая во двор, в перистиль, где в одиночестве в течение трех ночей постигала истины, подготовившие меня к принятию крови Акаши.
Я все обдумала еще раз, спокойно, без боли, как будто обязана была сделать это ради той женщины, какой была прежде — посвященной, женщины, что искала прибежища в храме. Мариус был прав. В царя и царицу вселился демон, распространяющийся через кровь, питающийся ею и разрастающийся, — что сейчас и происходило внутри меня.
Не царь с царицей изобрели понятие справедливости! Законы и правосудие родились не от царицы, разломавшей на куски маленького фараона!
А римские суды, с трудом принимающие каждое решение, взвешивающие его со всех сторон, отказываясь от любого вмешательства магии и религии, — даже в эти ужасные времена они борются за справедливость. Эта система основана не на божественном откровении, но на разуме.
Однако я не жалела о моменте опьянения, когда пила ее кровь и верила в нее, когда видела сыпавшиеся на нас цветы. Я не могла сожалеть, что разум способен вообразить нечто столь совершенное.
В тот момент она была моей матерью, моей царицей, моей богиней, она была для меня всем. Я познала то, что следовало познать, когда мы выпили зелье в храме, когда пели и раскачивались в исступленном танце. И я познала это в ее объятиях. И в объятиях Мариуса тоже, причем на более безопасном уровне, и теперь мне хотелось только оказаться рядом с ним.
Культ ее показался мне отвратительным. Порождение пороков и невежества, вознесенных на такую высоту! Внезапно я испытала облегчение, что в корне загадок лежат столь примитивные объяснения.
Страница 83 из 98
