Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
Добавить в моё избранное
355 мин, 33 сек 14078
Кровь, пролитая на ее золотое платье!
Все образы и мимолетные впечатления годны только на то, чтобы научить восприятию более глубоких понятий, вновь решила я, как тогда, в храме, когда искала утешения у базальтовой статуи.
Только я, и я одна, могу превратить свою новую жизнь в героическое сказание.
Я очень порадовалась за Мариуса, сумевшего обрести поддержу в разуме. Но разум — вещь выдуманная, навязанная миру верой, а звезды никому ничего не обещают.
В те темные ночи, когда я скрывалась в этом доме, в Антиохии, оплакивая своего отца, я увидела кое-что более значительное, увидела, что в самом сердце Сотворения вполне может крыться нечто сродни бушующему вулкану, не поддающееся контролю и пониманию. Его лава уничтожит как деревья, так и поэтов. «Так что прими этот дар, Пандора, — велела я себе. — Иди домой и будь благодарна, что ты снова замужем, ибо никогда еще ты не встречала более подходящую пару и не стояла на пороге столь многообещающего будущего»
По возвращении — что произошло очень скоро благодаря обретенной мною способности быстро перепрыгивать с крыши на крышу, едва касаясь их поверхности, и передвигаться по стенам — по возвращении я нашла его в том же состоянии, в каком и оставила, только намного более печальным. Он сидел в саду, совсем как в видении, показанном мне Акашей.
Должно быть, он любил эту скамью позади виллы, обращенную к зарослям и природному ручью, журчащему над камнями и стремительным потоком разливающемуся в высокой траве. Он моментально встал. Я обняла его.
«Мариус, прости меня» — сказала я.
«Не говори так, это я во всем виноват. И я не сумел тебя защитить»
Мы обнимали друг друга. Мне захотелось впиться в него зубами и пить его кровь, что я и сделала — и почувствовала, как он забирает кровь у меня. Никогда на брачном ложе не испытывала я столь полного единения с мужчиной, и я отдалась этому чувству, как никогда и никому не отдавалась при жизни.
Внезапно силы оставили меня. Я оборвала свой поцелуй и разжала зубы.
«Идем же, — сказал он. — Твой раб уснул. А днем, когда спать будем мы, он перенесет сюда все твои вещи и приведет твоих девушек, если ты захочешь оставить их при себе»
Мы спустились по лестнице и вошли в новую комнату. Для того чтобы отворить дверь, понадобились все силы Мариуса — а значит, никакой смертный на это не способен.
Там стоял саркофаг, гранитный, без украшений.
«Ты сможешь поднять крышку?» — спросил Мариус.
«Я чувствую какую-то странную слабость»
«Это потому, что встает солнце. Попробуй поднять крышку. Столкни ее в сторону»
Я так и сделала. И внутри нашла ложе из лилий и розовых лепестков, шелковых подушек и засушенных цветов, которые хранят из-за их аромата
Я ступила внутрь каменной темницы и сначала села в ней, а потом вытянулась в полный рост. Он не замедлил занять свое место в гробнице рядом со мной и толкнул крышку на место. Свет для нас — как и для всех мертвецов — померк.
«Я засыпаю. Я едва могу говорить»
«Какое счастье!» — откликнулся он.
«Никакой необходимости в таком оскорблении нет, — пробормотала я. — Но я тебя прощаю»
«Пандора, я тебя люблю» — в голосе его слышалась беспомощность.
«Войди в меня, — попросила я, протягивая руку к его ногам. — Заключи меня в свои объятия»
«Это все глупость и предрассудки»
«Это не то и не другое, — сказала я. — Это символично и приятно»
Он подчинился. Наши тела слились воедино, объединенные тем стерильным органом, который значил для него теперь не больше, чем рука, — а как же я любила руку, которой он обнимал меня, и губы, прижавшиеся к моему лбу!
«Я люблю тебя, Мариус, мой странный, высокий, прекрасный Мариус»
«Я тебе не верю» — произнес он едва слышным шепотом.
«В каком смысле?»
«Очень скоро ты возненавидишь меня за то, что я тебе сделал»
«Вряд ли, мой разумник. Я не так уж стремлюсь состариться, увянуть и умереть, как тебе кажется. Я рада появившемуся у меня шансу увидеть и узнать гораздо больше…»
Я почувствовала, что он целует меня в лоб.
«Ты и правда намеревался жениться на мне, когда мне было пятнадцать лет?»
«Это мучительные воспоминания! У меня до сих пор уши горят от оскорблений твоего отца! Он практически выгнал меня из своего дома!»
«Я люблю тебя всем сердцем, — прошептала я. — Ты все-таки победил. Ты получил меня в жены»
«Получил, но мне кажется, слово» жена«здесь не вполне уместно. Интересно, ты что, уже забыла, как еще совсем недавно возражала против этого термина?»
«Мы вместе, — сказала я, с трудом выговаривая слова из-за его поцелуев; я теряла силы и одновременно наслаждалась прикосновением его губ, их неожиданным стремлением к целомудренной любви. — И мы придумаем другое слово, более возвышенное, чем жена».
Все образы и мимолетные впечатления годны только на то, чтобы научить восприятию более глубоких понятий, вновь решила я, как тогда, в храме, когда искала утешения у базальтовой статуи.
Только я, и я одна, могу превратить свою новую жизнь в героическое сказание.
Я очень порадовалась за Мариуса, сумевшего обрести поддержу в разуме. Но разум — вещь выдуманная, навязанная миру верой, а звезды никому ничего не обещают.
В те темные ночи, когда я скрывалась в этом доме, в Антиохии, оплакивая своего отца, я увидела кое-что более значительное, увидела, что в самом сердце Сотворения вполне может крыться нечто сродни бушующему вулкану, не поддающееся контролю и пониманию. Его лава уничтожит как деревья, так и поэтов. «Так что прими этот дар, Пандора, — велела я себе. — Иди домой и будь благодарна, что ты снова замужем, ибо никогда еще ты не встречала более подходящую пару и не стояла на пороге столь многообещающего будущего»
По возвращении — что произошло очень скоро благодаря обретенной мною способности быстро перепрыгивать с крыши на крышу, едва касаясь их поверхности, и передвигаться по стенам — по возвращении я нашла его в том же состоянии, в каком и оставила, только намного более печальным. Он сидел в саду, совсем как в видении, показанном мне Акашей.
Должно быть, он любил эту скамью позади виллы, обращенную к зарослям и природному ручью, журчащему над камнями и стремительным потоком разливающемуся в высокой траве. Он моментально встал. Я обняла его.
«Мариус, прости меня» — сказала я.
«Не говори так, это я во всем виноват. И я не сумел тебя защитить»
Мы обнимали друг друга. Мне захотелось впиться в него зубами и пить его кровь, что я и сделала — и почувствовала, как он забирает кровь у меня. Никогда на брачном ложе не испытывала я столь полного единения с мужчиной, и я отдалась этому чувству, как никогда и никому не отдавалась при жизни.
Внезапно силы оставили меня. Я оборвала свой поцелуй и разжала зубы.
«Идем же, — сказал он. — Твой раб уснул. А днем, когда спать будем мы, он перенесет сюда все твои вещи и приведет твоих девушек, если ты захочешь оставить их при себе»
Мы спустились по лестнице и вошли в новую комнату. Для того чтобы отворить дверь, понадобились все силы Мариуса — а значит, никакой смертный на это не способен.
Там стоял саркофаг, гранитный, без украшений.
«Ты сможешь поднять крышку?» — спросил Мариус.
«Я чувствую какую-то странную слабость»
«Это потому, что встает солнце. Попробуй поднять крышку. Столкни ее в сторону»
Я так и сделала. И внутри нашла ложе из лилий и розовых лепестков, шелковых подушек и засушенных цветов, которые хранят из-за их аромата
Я ступила внутрь каменной темницы и сначала села в ней, а потом вытянулась в полный рост. Он не замедлил занять свое место в гробнице рядом со мной и толкнул крышку на место. Свет для нас — как и для всех мертвецов — померк.
«Я засыпаю. Я едва могу говорить»
«Какое счастье!» — откликнулся он.
«Никакой необходимости в таком оскорблении нет, — пробормотала я. — Но я тебя прощаю»
«Пандора, я тебя люблю» — в голосе его слышалась беспомощность.
«Войди в меня, — попросила я, протягивая руку к его ногам. — Заключи меня в свои объятия»
«Это все глупость и предрассудки»
«Это не то и не другое, — сказала я. — Это символично и приятно»
Он подчинился. Наши тела слились воедино, объединенные тем стерильным органом, который значил для него теперь не больше, чем рука, — а как же я любила руку, которой он обнимал меня, и губы, прижавшиеся к моему лбу!
«Я люблю тебя, Мариус, мой странный, высокий, прекрасный Мариус»
«Я тебе не верю» — произнес он едва слышным шепотом.
«В каком смысле?»
«Очень скоро ты возненавидишь меня за то, что я тебе сделал»
«Вряд ли, мой разумник. Я не так уж стремлюсь состариться, увянуть и умереть, как тебе кажется. Я рада появившемуся у меня шансу увидеть и узнать гораздо больше…»
Я почувствовала, что он целует меня в лоб.
«Ты и правда намеревался жениться на мне, когда мне было пятнадцать лет?»
«Это мучительные воспоминания! У меня до сих пор уши горят от оскорблений твоего отца! Он практически выгнал меня из своего дома!»
«Я люблю тебя всем сердцем, — прошептала я. — Ты все-таки победил. Ты получил меня в жены»
«Получил, но мне кажется, слово» жена«здесь не вполне уместно. Интересно, ты что, уже забыла, как еще совсем недавно возражала против этого термина?»
«Мы вместе, — сказала я, с трудом выговаривая слова из-за его поцелуев; я теряла силы и одновременно наслаждалась прикосновением его губ, их неожиданным стремлением к целомудренной любви. — И мы придумаем другое слово, более возвышенное, чем жена».
Страница 84 из 98
