Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
Добавить в моё избранное
355 мин, 33 сек 14080
Она могла посоперничать с Римом. Но Флавий заболел.
Мариус тяжело переживал это. Он больше чем привязался к Флавию — они без конца обсуждали Аристотеля, а Флавий оказался одним из тех людей, которые одинаково хорошо умеют делать все — как управлять домом, так и с идеальной точностью копировать самый эзотеричный, рассыпающийся на куски текст.
Флавий ни разу не задал нам вопроса о том, кто мы такие. Я обнаружила, что его преданность и любовь намного превосходили любопытство или страх.
Мы надеялись, что болезнь Флавия не очень серьезна. Но когда наступило ухудшение, Флавий стал отворачиваться от Мариуса всякий раз, когда тот к нему заходил. Однако если протягивала руку я, он всегда принимал ее. Я часто часами лежала рядом с ним, как он когда-то лежал со мной.
Как-то ночью Мариус отвел меня к воротам и сказал:
«Когда я вернусь, он уже умрет. Ты справишься одна?»
«Ты бежишь от этого?» — спросила я.
«Нет, — ответил он. — Но он не хочет, чтобы я видел, как он умирает; он не хочет, чтобы я видел, как он стонет от боли»
Я кивнула. Мариус ушел. Давным-давно Мариус установил правило: никогда больше не создавать тех, кто пьет кровь. Спорить с ним об этом смысла не было.
Как только он ушел, я превратила Флавия в вампира. Точно так
Я действительно упала в обморок, а очнувшись, увидела, что надо мной стоит этот потрясающий грек — с едва заметной улыбкой и без единого следа болезни. Он наклонился, взял меня за руку и помог мне встать.
Вошедший Мариус в изумлении уставился на переродившегося Флавия.
«Вон отсюда, вон из этого дома, вон из этой провинции, вон из Империи!» — наконец вскричал он.
Вот последние слова Флавия:
«Благодарю вас за этот Темный Дар»
Тогда я впервые услышала это выражение, так часто встречающееся в книгах Лестата. Как же все понимал этот ученый афинянин!
Часами я избегала встречи с Мариусом! Войдя в конце концов в сад, я обнаружила, что Мариус погружен в глубокое горе, а когда он поднял глаза, я поняла — он был абсолютно уверен, что я намеревалась убежать с Флавием. Увидев это, я заключила его в объятия. Я видела, что он испытывает безмолвное облегчение и любовь; он моментально простил меня за мою «крайнюю опрометчивость»
«Разве ты не видишь, — сказала я, обнимая его, — что я тебя обожаю? Но управлять мной ты не в силах! Разве ты своим здравым умом не понимаешь, что от тебя ускользает величайшая сторона нашего дара — свобода от ограниченности женского и мужского начал!»
«Ты ни на минуту не сможешь меня убедить, — сказал он, — что чувствуешь, рассуждаешь и действуешь не как женщина. Мы оба любили Флавия. Но зачем создавать тех, кто пьет кровь?»
«Ну, не знаю; просто Флавию этого хотелось, Флавий знал все наши тайны, мы… мы с ним понимали друг друга! Он был верен мне в самые мрачные часы моей смертной жизни. Нет, не могу объяснить»
«Вот именно, женские сантименты. И ты отправила это создание в вечность»
«Он присоединился к нашим поискам» — ответила я.
Где-то в середине века, когда город богател, а в Империи была на удивление мирная обстановка, равной которой не будет еще два столетия, в Антиохии появился христианин Павел.
Однажды ночью я пошла послушать его речи, а вернувшись домой, небрежно бросила, что этот человек обратит в свою веру и камень — столь сильна его личность.
«Да как ты можешь тратить на это время? — спросил Мариус. — Христиане! Это даже не культ. Кто-то боготворит Иоанна, кто-то — Иисуса. Они друг с другом ссорятся. Ты что, не видишь, что натворил этот Павел?»
«Нет, а что? — спросила я. — Я же не сказала, что собираюсь вступить в их секту. Я просто сказала, что остановилась послушать. Кому от этого хуже?»
«Тебе, твоему рассудку, твоему душевному равновесию, твоему здравому смыслу. Интересуясь глупостями, ты компрометируешь себя, и, откровенно говоря, хуже стало самому принципу истины!»
И это было только началом.
«Давай-ка я рассажу тебе об этом Павле, — сказал Мариус. — Он никогда не был знаком ни с Иоанном Крестителем, ни с Иисусом из Галилеи. Евреи вышвырнули его из своей компании. А Иисус и Иоанн — оба евреи! Таким образом, Павел теперь обращается ко всем подряд. Как к евреям, так и к христианам, как к римлянам, так и к грекам; он говорит:» Не обязательно следовать еврейским обрядам. Забудьте о празднествах в Иерусалиме. Забудьте об обрезании. Становитесь христианами
«Да, ты прав» — вздохнула я.
«Очень просто следовать этой религии, — сказал он. — Она вообще ни в чем не заключается. Надо только поверить, что этот человек восстал из мертвых.
Мариус тяжело переживал это. Он больше чем привязался к Флавию — они без конца обсуждали Аристотеля, а Флавий оказался одним из тех людей, которые одинаково хорошо умеют делать все — как управлять домом, так и с идеальной точностью копировать самый эзотеричный, рассыпающийся на куски текст.
Флавий ни разу не задал нам вопроса о том, кто мы такие. Я обнаружила, что его преданность и любовь намного превосходили любопытство или страх.
Мы надеялись, что болезнь Флавия не очень серьезна. Но когда наступило ухудшение, Флавий стал отворачиваться от Мариуса всякий раз, когда тот к нему заходил. Однако если протягивала руку я, он всегда принимал ее. Я часто часами лежала рядом с ним, как он когда-то лежал со мной.
Как-то ночью Мариус отвел меня к воротам и сказал:
«Когда я вернусь, он уже умрет. Ты справишься одна?»
«Ты бежишь от этого?» — спросила я.
«Нет, — ответил он. — Но он не хочет, чтобы я видел, как он умирает; он не хочет, чтобы я видел, как он стонет от боли»
Я кивнула. Мариус ушел. Давным-давно Мариус установил правило: никогда больше не создавать тех, кто пьет кровь. Спорить с ним об этом смысла не было.
Как только он ушел, я превратила Флавия в вампира. Точно так
же
,
как со мной это сделали обгоревший, Мариус и Акаша, ведь мы с Мариусом уже давно обсудили метод — вытяни столько крови, сколько можешь, потом отдай ее обратно, пока не окажешься на грани обморока.Я действительно упала в обморок, а очнувшись, увидела, что надо мной стоит этот потрясающий грек — с едва заметной улыбкой и без единого следа болезни. Он наклонился, взял меня за руку и помог мне встать.
Вошедший Мариус в изумлении уставился на переродившегося Флавия.
«Вон отсюда, вон из этого дома, вон из этой провинции, вон из Империи!» — наконец вскричал он.
Вот последние слова Флавия:
«Благодарю вас за этот Темный Дар»
Тогда я впервые услышала это выражение, так часто встречающееся в книгах Лестата. Как же все понимал этот ученый афинянин!
Часами я избегала встречи с Мариусом! Войдя в конце концов в сад, я обнаружила, что Мариус погружен в глубокое горе, а когда он поднял глаза, я поняла — он был абсолютно уверен, что я намеревалась убежать с Флавием. Увидев это, я заключила его в объятия. Я видела, что он испытывает безмолвное облегчение и любовь; он моментально простил меня за мою «крайнюю опрометчивость»
«Разве ты не видишь, — сказала я, обнимая его, — что я тебя обожаю? Но управлять мной ты не в силах! Разве ты своим здравым умом не понимаешь, что от тебя ускользает величайшая сторона нашего дара — свобода от ограниченности женского и мужского начал!»
«Ты ни на минуту не сможешь меня убедить, — сказал он, — что чувствуешь, рассуждаешь и действуешь не как женщина. Мы оба любили Флавия. Но зачем создавать тех, кто пьет кровь?»
«Ну, не знаю; просто Флавию этого хотелось, Флавий знал все наши тайны, мы… мы с ним понимали друг друга! Он был верен мне в самые мрачные часы моей смертной жизни. Нет, не могу объяснить»
«Вот именно, женские сантименты. И ты отправила это создание в вечность»
«Он присоединился к нашим поискам» — ответила я.
Где-то в середине века, когда город богател, а в Империи была на удивление мирная обстановка, равной которой не будет еще два столетия, в Антиохии появился христианин Павел.
Однажды ночью я пошла послушать его речи, а вернувшись домой, небрежно бросила, что этот человек обратит в свою веру и камень — столь сильна его личность.
«Да как ты можешь тратить на это время? — спросил Мариус. — Христиане! Это даже не культ. Кто-то боготворит Иоанна, кто-то — Иисуса. Они друг с другом ссорятся. Ты что, не видишь, что натворил этот Павел?»
«Нет, а что? — спросила я. — Я же не сказала, что собираюсь вступить в их секту. Я просто сказала, что остановилась послушать. Кому от этого хуже?»
«Тебе, твоему рассудку, твоему душевному равновесию, твоему здравому смыслу. Интересуясь глупостями, ты компрометируешь себя, и, откровенно говоря, хуже стало самому принципу истины!»
И это было только началом.
«Давай-ка я рассажу тебе об этом Павле, — сказал Мариус. — Он никогда не был знаком ни с Иоанном Крестителем, ни с Иисусом из Галилеи. Евреи вышвырнули его из своей компании. А Иисус и Иоанн — оба евреи! Таким образом, Павел теперь обращается ко всем подряд. Как к евреям, так и к христианам, как к римлянам, так и к грекам; он говорит:» Не обязательно следовать еврейским обрядам. Забудьте о празднествах в Иерусалиме. Забудьте об обрезании. Становитесь христианами
«Да, ты прав» — вздохнула я.
«Очень просто следовать этой религии, — сказал он. — Она вообще ни в чем не заключается. Надо только поверить, что этот человек восстал из мертвых.
Страница 86 из 98
