Посвящается Стэну, Кристоферу, Майклу и Говарду; Розарио и Патрисии; Памеле и Элейн; и Никколо. Этот роман Витторио посвящает жителям Флоренции, Италия...
Добавить в моё избранное
336 мин, 42 сек 16120
Луговина вдруг осветилась солнечными лучами. Мне захотелось вырваться, сесть, рассказать ей:
— Взгляни, вышло солнце, а ты не почувствовала ни малейшего вреда, моя драгоценная девочка.
Но нескончаемыми волнами меня пронизывала божественная, потрясающая радость, она разрывала меня, вздымалась из моих чресл, эта улещивающая, великолепная радость.
Когда ее губы соскользнули с моей шеи, у меня возникло ощущение, будто ее душа овладела всеми членами моего тела, воцарилась во всех моих органах, которые одновременно принадлежали и взрослому мужчине, и ребенку, а теперь еще и человеку.
— Ох, любовь моя, мой дорогой, не останавливайся.— Солнце отплясывало, словно сбившись с толку, в ветвях каштановых деревьев. Она открыла рот, и из него струями хлынула кровь, словно откуда-то из глубины меня настиг этот кровавый поцелуй.— Прими ее от меня, Витторио.
— Все твои прегрешения вошли в меня, мое божественное дитя,— сказал я.— О Господи, помоги мне. Яви свою милость. Мастема…
Но вырвавшееся слово оказалось совершенно неразборчивым. Рот наполнился кровью, и это было отнюдь не то зелье — вовсе не смесь каких-то растворов, как зелье в монастыре,— это была та самая обжигающая, волнующая сладость, которой впервые она одарила меня, коснувшись своим самым неясным и ошеломляющим поцелуем. Только на этот раз она хлынула в меня непреодолимой струей.
Ее руки оказались подо мной. Они подняли меня. Казалось, кровь не различает вен внутри моего тела, она залила даже мои конечности, плечи и грудь, утопила в себе и оздоровила даже само мое сердце. Я неотрывно смотрел на мелькающее, забавляющееся солнце, ощущал ослепляющее и ласковое прикосновение ее волос к глазам, но продолжал вглядываться сквозь золотистые пряди. Дыхание мое стало прерывистым.
Кровь хлынула вниз, потекла по ногам и заполнила их до самых пальцев. Тело мое наполнилось новыми силами. Мой член неутомимо вонзался в нее, и снова я ощутил ее почти неуловимую, словно кошачью, тяжесть, ее гибкие руки, крепко охватившие меня, притягивающие меня к себе, скрестившиеся подо мной, ее губы, впивавшиеся в мои.
Глаза мои напряглись, расширились. Их наполнил солнечный свет, а затем веки сомкнулись. Несмотря на это, зрение мое невероятно обострилось, а сердцебиение отдавалось гулким эхом, как если бы мы уже оказались не на пустынной луговине, и звуки, исходящие из моего вновь возродившегося, преображенного тела, столь переполнившегося ее кровью, отражались теперь от каких-то каменных стен!
Луговина пропала, а быть может, ее никогда и не было. Над нами в прямоугольнике сгустились сумерки. Я лежал в склепе.
Я поднялся, сбросив ее с себя, и она вскрикнула от боли. Я вскочил на ноги и уставился на свои бледные руки, распростертые передо мной.
Ужасающий голод ощутил я внутри, свирепый, гложущий, словно надрывное завывание!
Я вгляделся в темно-пурпурное зарево над собой и вскрикнул.
— Ты сделала со мной это! Превратила меня в одного из тебе подобных!
Урсула рыдала. Я повернулся в ее сторону. Она согнулась, приложив руку ко рту, и с плачем бросилась от меня прочь. Я помчался за ней. Она бегала, словно загнанная крыса, кругами по всему склепу и вскрикивала:
— Витторио, нет, нет! Витторио, не оскорбляй меня! Витторио, я сделала это ради нас обоих; Витторио, теперь мы свободны. Господи, помоги мне!
И тут она взлетела вверх, едва не задев мои распростертые руки, и поднялась в церковь над склепом.
— Проклятая ведьма, ты, маленькое чудовище, мерзкая гусеница, ты усыпила меня своими обманами, своими хитростями ты превратила меня в одного из вас, ты сделала это со мной! — Мои гневные вопли, отраженные эхом, накладывались друг на друга, пока я копошился в полной темноте, разыскивая свой меч. Затем я разбежался, чтобы набраться сил, тоже резко подскочил вверх и обнаружил, что стою на полу церкви, а она парит у алтаря, проливая сверкающие слезы.
Она отпрянула выше, к бордюру из красных цветов, едва различимых при звездном свете, проникавшем в церковь сквозь потемневшие окна.
— Нет, Витторио, не убивай меня, прошу. Не надо,— рыдала и завывала она.— Я ведь еще почти дитя, как и ты сам, прошу тебя, не надо.
В неописуемой ярости я рванулся к ней, и она поспешно отлетела подальше, в самый конец святилища. Я запустил мечом в статую Люцифера — та зашаталась и с грохотом скатилась с постамента, разбившись о мраморный пол проклятого капища.
Она отлетела еще дальше, пала на колени и распростерла вперед руки, в отчаянии тряся головой, так что пряди волос метались из стороны в сторону.
— Не убивай меня, не убивай меня, не убивай меня! Ты отправишь меня в ад, если убьешь… Не убивай меня!
— Проклятая! — стенал я.— Проклятая! — Слезы лились из моих глаз столь же щедро, как у нее.— Я жажду крови, ты, несчастная. Я жажду крови и чую их запах, запах этих рабов в голубятне.
— Взгляни, вышло солнце, а ты не почувствовала ни малейшего вреда, моя драгоценная девочка.
Но нескончаемыми волнами меня пронизывала божественная, потрясающая радость, она разрывала меня, вздымалась из моих чресл, эта улещивающая, великолепная радость.
Когда ее губы соскользнули с моей шеи, у меня возникло ощущение, будто ее душа овладела всеми членами моего тела, воцарилась во всех моих органах, которые одновременно принадлежали и взрослому мужчине, и ребенку, а теперь еще и человеку.
— Ох, любовь моя, мой дорогой, не останавливайся.— Солнце отплясывало, словно сбившись с толку, в ветвях каштановых деревьев. Она открыла рот, и из него струями хлынула кровь, словно откуда-то из глубины меня настиг этот кровавый поцелуй.— Прими ее от меня, Витторио.
— Все твои прегрешения вошли в меня, мое божественное дитя,— сказал я.— О Господи, помоги мне. Яви свою милость. Мастема…
Но вырвавшееся слово оказалось совершенно неразборчивым. Рот наполнился кровью, и это было отнюдь не то зелье — вовсе не смесь каких-то растворов, как зелье в монастыре,— это была та самая обжигающая, волнующая сладость, которой впервые она одарила меня, коснувшись своим самым неясным и ошеломляющим поцелуем. Только на этот раз она хлынула в меня непреодолимой струей.
Ее руки оказались подо мной. Они подняли меня. Казалось, кровь не различает вен внутри моего тела, она залила даже мои конечности, плечи и грудь, утопила в себе и оздоровила даже само мое сердце. Я неотрывно смотрел на мелькающее, забавляющееся солнце, ощущал ослепляющее и ласковое прикосновение ее волос к глазам, но продолжал вглядываться сквозь золотистые пряди. Дыхание мое стало прерывистым.
Кровь хлынула вниз, потекла по ногам и заполнила их до самых пальцев. Тело мое наполнилось новыми силами. Мой член неутомимо вонзался в нее, и снова я ощутил ее почти неуловимую, словно кошачью, тяжесть, ее гибкие руки, крепко охватившие меня, притягивающие меня к себе, скрестившиеся подо мной, ее губы, впивавшиеся в мои.
Глаза мои напряглись, расширились. Их наполнил солнечный свет, а затем веки сомкнулись. Несмотря на это, зрение мое невероятно обострилось, а сердцебиение отдавалось гулким эхом, как если бы мы уже оказались не на пустынной луговине, и звуки, исходящие из моего вновь возродившегося, преображенного тела, столь переполнившегося ее кровью, отражались теперь от каких-то каменных стен!
Луговина пропала, а быть может, ее никогда и не было. Над нами в прямоугольнике сгустились сумерки. Я лежал в склепе.
Я поднялся, сбросив ее с себя, и она вскрикнула от боли. Я вскочил на ноги и уставился на свои бледные руки, распростертые передо мной.
Ужасающий голод ощутил я внутри, свирепый, гложущий, словно надрывное завывание!
Я вгляделся в темно-пурпурное зарево над собой и вскрикнул.
— Ты сделала со мной это! Превратила меня в одного из тебе подобных!
Урсула рыдала. Я повернулся в ее сторону. Она согнулась, приложив руку ко рту, и с плачем бросилась от меня прочь. Я помчался за ней. Она бегала, словно загнанная крыса, кругами по всему склепу и вскрикивала:
— Витторио, нет, нет! Витторио, не оскорбляй меня! Витторио, я сделала это ради нас обоих; Витторио, теперь мы свободны. Господи, помоги мне!
И тут она взлетела вверх, едва не задев мои распростертые руки, и поднялась в церковь над склепом.
— Проклятая ведьма, ты, маленькое чудовище, мерзкая гусеница, ты усыпила меня своими обманами, своими хитростями ты превратила меня в одного из вас, ты сделала это со мной! — Мои гневные вопли, отраженные эхом, накладывались друг на друга, пока я копошился в полной темноте, разыскивая свой меч. Затем я разбежался, чтобы набраться сил, тоже резко подскочил вверх и обнаружил, что стою на полу церкви, а она парит у алтаря, проливая сверкающие слезы.
Она отпрянула выше, к бордюру из красных цветов, едва различимых при звездном свете, проникавшем в церковь сквозь потемневшие окна.
— Нет, Витторио, не убивай меня, прошу. Не надо,— рыдала и завывала она.— Я ведь еще почти дитя, как и ты сам, прошу тебя, не надо.
В неописуемой ярости я рванулся к ней, и она поспешно отлетела подальше, в самый конец святилища. Я запустил мечом в статую Люцифера — та зашаталась и с грохотом скатилась с постамента, разбившись о мраморный пол проклятого капища.
Она отлетела еще дальше, пала на колени и распростерла вперед руки, в отчаянии тряся головой, так что пряди волос метались из стороны в сторону.
— Не убивай меня, не убивай меня, не убивай меня! Ты отправишь меня в ад, если убьешь… Не убивай меня!
— Проклятая! — стенал я.— Проклятая! — Слезы лились из моих глаз столь же щедро, как у нее.— Я жажду крови, ты, несчастная. Я жажду крови и чую их запах, запах этих рабов в голубятне.
Страница 83 из 95
