На земле живых

В тот день он зашёл пожелать мне доброго утра и сказал, что видел во сне мать. Это было так странно. Он вообще никогда со мной о ней не говорил.

— А кто была ваша мать?

— Тоже, как вы выражаетесь, из скромных рядов древней аристократии. Их семья в родстве с Шатобрианами. Прожила она, правда, мало. Мне и трёх лет не было, когда её не стало. Кормилица говорила, что она была удивительно красива. Как ангел. Впрочем, из-за отца, это мой камердинер сплетничал, ещё до моего рождения несколько дам высшего света просто передрались. Говорят, знаменитый своей красотой де Руайе в сравнении с ним казался просто уродом.

Хамал промолчал. Комментарии не требовались. Он ещё некоторое время внимательно наблюдал за Невером, рассеяно глядящим в окно, а потом неожиданно обратился к нему.

— Вы это всерьёз?

Невер взглянул на Гиллеля.

— Что?

— Я говорю о вашей мысли, что красота — обуза, и вы готовы поменяться внешностью с любым из нас.

Морис пожал плечами и усмехнулся — Поймите, Хамал. Для женщины красота — в известной мере компенсация за внутреннюю пустоту. Да, говорим мы, пустышка, дурочка, но зато — какая красавица! А для мужчины, одарённого этим никчёмным женским даром, всё иначе. Его красота как дворянство. Только обязывает. Вам ничего не прощается. Если вы в чём-то несовершенны, спрашивают, — по какому праву вы тогда так красивы?! Я не говорю и ещё об одном обстоятельстве. Помните, когда мы после похорон Лили пришли к вам с Эммануэлем?

— Конечно.

— Вы же тогда, я прочёл это по вашему лицу, были не только рассержены тем, что вас раскусили, но и изумлены тем, что это сделал я. А всё потому, что не принимали меня всерьёз. Но почему не принимали-то? Если задумаетесь, поймёте. Вы подсознательно склонны были считать красавца глупцом, хотя никаких оснований для этого у вас не было.

Хамал закусил губу и усмехнулся, а Невер между тем продолжал:

— Есть и другие неприятные моменты. Вас почему-то считают созданным для любви, и любая девица претендует на вас как на возможную собственность. А мне, извините, Хамал, как и любому мужчине, хочется принадлежать прежде всего самому себе.

— Проще говоря, чем больше в красавце мужчины, тем больше он ненавидит свою красоту?

Невер подумал и кивнул.

— Мне нравится ваша формулировка.

Хамал продолжал свои изыскания. Дом Риммона и Скала Риммона попадались ему в Книге Навина, в Книге Царств, у Неемии и Захарии. А вот — чёрный род Риммон из Дамаска. Дьяволопоклонники. Волхователи. Факиры. Спасаясь от преследований, в десятом веке перебираются в Европу.

— Сиррах, вы совсем ничего не знаете о корнях своего рода? Вы не евреи? — осторожно спросил Хамал Риммона.

— Я осиротел в двенадцать лет. Но помню, мать говорила, что наши далёкие предки — сирийцы.

Хамал счёл за благо прекратить расспросы и углубился в архитектурные исследования.

Но не все извлекали из книг интересные сведения. Сам Гиллель, пришедший как-то к Эммануэлю в спальню пожелать доброй ночи, несколько минут удивлённо следил за Ригелем. Лицо Ману было искажено, но в неверном свете пламени камина трудно было понять его гримасу. Эммануэль медленно рвал книгу и бросал листы в огонь.

— Что вы делаете, Эммануэль?

Ригель повернулся к нему. Нет, он лишь показался взволнованным. Черты были как обычно бесстрастны, лишь нижняя губа была брезгливо оттопырена, а в тёмных глазах, казавшихся почти чёрными, застыла тоска.

— Я… замёрз.

Хамал окинул взглядом вязанку дров около камина.

— Не лучше ли использовать их? Жечь книги?

— Почему нет?

— Эммануэль!

Ригель поднял на него смиренный взгляд, исполненный муки и кротости.

— Простите меня, Хамал.

— Ману оторвал от книги титульный лист и положил в огонь.

— Я напоминаю вам, должно быть, Савонаролу или Торквемаду?

— Скорее, молодого Лойолу. Но это не меняет дела.

— Я понимаю.

— Это что — жёлтый роман?

— Нет.

Эммануэль, бросив в огонь переплёт, осторожно подвинул его кочергой подальше в огонь. Хамал прочёл на обложке имя Гельвеция.

— Господи, он-то чем вам не угодил?

— Это ужасно, Гилберт. Я только сейчас осознал это. Это непостижимо и страшно. Как объяснить, что книга, которая, казалось бы, битком набита высокими словами о человеческом достоинстве и благородстве, гораздо отвратительней и непристойней любого бульварного романа? Его пошлость удручающа. Как они пошлы, все эти упорные утописты, превращающие человеческую природу в абстракцию, творцы женской эмансипации, разрушители семьи, составители обезьяньей родословной, чьё имя ещё недавно звучало как ругательство, а сегодня стало последним словом науки! Это ужасно.

— Я готов с вами согласиться, но жечь? Помилуйте, это аутодафе какое-то.