В элитарный университет Меровинг на юге Франции прибывают тринадцать студентов из разных стран Европы. С виду это обычные юноши и девушки, и многие из них даже не подозревает, что все они — оборотни из проклятых родов, и каждый наделен особым демоническим даром. Все они имеют на теле знак сатаны, клеймо дьявола, но им неизвестно, что это означает.
Добавить в моё избранное
394 мин, 55 сек 19550
Искушение было слишком велико?
Эммануэль хмуро покосился на Хамала.
— Не знаю. Это — не искушение, а оскорбление Бога Живого. Но вы правы, наверное. Я не должен был судить… Бог ему судья. Но, с другой стороны, для этого человека не было ничего святого. Почему же для меня должны быть святы его писания? — Эммануэль поворошил кочергой пепел и подбросил дров в камин. Потом виновато улыбнулся, — простите, Гилберт. Должно быть, вы все-таки правы. Не надо было этого делать. Ещё раз простите. Доброй ночи.
Едва Хамал покинул его, Эммануэль задвинул засов и вернулся к камину. Затем сел, вздохнул и неторопливым движением вынув из-под кресла тяжёлый том Вольтера, открыл и, вырвав титульный лист и сморщившись как от зубной боли, отправил его в огонь.
— Возможно, я не прав, — заявил как-то вечером Хамал, вернувшись с заседания Общества изучения древностей, — но сегодня имеет смысл общаться лишь со святыми, помешанными или отпетыми мерзавцами. Только они сохраняют главное свойство, a potiori fit denominatio[35] подлинного интеллекта — свежую мысль. У остальных совершенно нечего почерпнуть. Совершенно нечего.
— Мерзавцами? Хм. Вот уж не припомню, чтобы Нергал радовал нас свежестью мыслей, — пробормотал Риммон, гладивший Рантье, себе под нос.
Не поддержали его и остальные.
— Что с вами, Хамал? Ваши слова отдают вселенской скорбью. Для taedium vitae вы слишком молоды.
— Морис догрызал копчёную тетеревиную ножку — остатки риммонова трофея. Рантье, с умилением глядя на него, с надеждой бил по паркету хвостом.
— Судите сами, Невер! Слушал сегодня доклад о гностических Евангелиях. Автор доказывал, что наряду с оккультными фрагментами, там встречаются явные элементы христианства, и высказывал недоумение, почему они были нелиберально отвергнуты. Я люблю устрицы, но отвергну их, вымочи вы их в хрене, а, по мнению докладчика, надо давиться, но есть! Докладывал Уильям Элиот с богословского. И это длилось два часа, господа. Ужасно.
В прошлый раз было интереснее. Мы обсуждали содержание римских палимпсестов, обнаруженных в 1816 году в Веронской библиотеке. Там был найден текст «Институций» Гая, считавшихся лучшим учебником римского права. Доклад делал ваш любимец — Вальяно. Но это так — lucida intervalla[36].
До этого, на последнем январском заседании, — продолжал он, — был доклад «О некоторых особенностях изложения специфики черномагических ритуалов у Раймонда Люллия и Агриппы Неттесгеймского». Докладывал куратор. Это было нечто! Убогая средневековая латынь. Философское и схоластическое пустословие, вот что это такое!
— Но вы же интересовались демонологией, Хамал, — развёл руками Невер.
— Я прежде всего гуманитарий! А латынь в эти века покрылась копотью хроник, утяжелилась свинцовым грузом картуляриев, потеряла робкую грацию и чарующую неуклюжесть, превратив остатки древней поэтической амброзии в подобие циркуляра! — не на шутку разошёлся Хамал.
— Пришел конец мощным глаголам, благоуханным существительным, и витиеватым, на манер украшений из медового скифского золота, прилагательным. И этим кондовым языком написаны рецепты каких-то омерзительных дьявольских снадобий. От одного только списка ингредиентов меня чуть не затошнило! Крыло нетопыря! Печень жабы! Бр-р! Селезёнка дрозда! Да если я даже поймаю дрозда, хотя, право, не знаю, как не перепутать его с рябиновкой или удодом, — и если у меня хватит сил свернуть ему шею и вскрыть его внутренности, как я отличу, спрашивается, его селезёнку от желудка? Я не орнитолог. Но глупо думать, что демонизированные особы в деревнях, практиковавшие все эти мистерии, разбирались в орнитологии лучше меня. Ужасно, говорю вам. Так это только Люллий. Послушали бы вы, что пишет этот Агриппа! Кстати, Нергал конспектировал этот доклад, как одержимый. Я редко замечал в нём такое усердие. А после заседания ещё и вынес из апартаментов куратора фолиант каких-то заговоров в сто фунтов весом, и потащил к себе. Я сам видел. А Вы говорите, taedium vitae, Невер… — Хамал вздохнул.
— Зато на следующем заседании снова докладывает Вальяно. «Основные принципы богопостижения». Нергал, как услышал, перекосился. Наверняка, не придёт.
— А вы пойдёте? — отдав остатки тетеревятины счастливому Рантье, который, надо заметить, сильно округлился с тех пор, как друзья завели привычку вместе обедать в гостиной Риммона, Невер окунул длинные бледные пальцы в чашу с розовой водой. Промокнув их салфеткой, он откинулся с книгой в кресле, накручивая на палец золотистый локон.
— Разумеется. Вальяно лично пригласил меня.
— В голосе Хамала промелькнула тень самодовольства. Он даже порозовел.
Профессор, действительно, на последнем заседании общества внезапно подошёл к нему и спросил мнение Гилберта о гностических Евангелиях. Хамал даже растерялся от этого неожиданного внимания, но постарался сформулировать своё суждение лаконично и искренне.
Эммануэль хмуро покосился на Хамала.
— Не знаю. Это — не искушение, а оскорбление Бога Живого. Но вы правы, наверное. Я не должен был судить… Бог ему судья. Но, с другой стороны, для этого человека не было ничего святого. Почему же для меня должны быть святы его писания? — Эммануэль поворошил кочергой пепел и подбросил дров в камин. Потом виновато улыбнулся, — простите, Гилберт. Должно быть, вы все-таки правы. Не надо было этого делать. Ещё раз простите. Доброй ночи.
Едва Хамал покинул его, Эммануэль задвинул засов и вернулся к камину. Затем сел, вздохнул и неторопливым движением вынув из-под кресла тяжёлый том Вольтера, открыл и, вырвав титульный лист и сморщившись как от зубной боли, отправил его в огонь.
— Возможно, я не прав, — заявил как-то вечером Хамал, вернувшись с заседания Общества изучения древностей, — но сегодня имеет смысл общаться лишь со святыми, помешанными или отпетыми мерзавцами. Только они сохраняют главное свойство, a potiori fit denominatio[35] подлинного интеллекта — свежую мысль. У остальных совершенно нечего почерпнуть. Совершенно нечего.
— Мерзавцами? Хм. Вот уж не припомню, чтобы Нергал радовал нас свежестью мыслей, — пробормотал Риммон, гладивший Рантье, себе под нос.
Не поддержали его и остальные.
— Что с вами, Хамал? Ваши слова отдают вселенской скорбью. Для taedium vitae вы слишком молоды.
— Морис догрызал копчёную тетеревиную ножку — остатки риммонова трофея. Рантье, с умилением глядя на него, с надеждой бил по паркету хвостом.
— Судите сами, Невер! Слушал сегодня доклад о гностических Евангелиях. Автор доказывал, что наряду с оккультными фрагментами, там встречаются явные элементы христианства, и высказывал недоумение, почему они были нелиберально отвергнуты. Я люблю устрицы, но отвергну их, вымочи вы их в хрене, а, по мнению докладчика, надо давиться, но есть! Докладывал Уильям Элиот с богословского. И это длилось два часа, господа. Ужасно.
В прошлый раз было интереснее. Мы обсуждали содержание римских палимпсестов, обнаруженных в 1816 году в Веронской библиотеке. Там был найден текст «Институций» Гая, считавшихся лучшим учебником римского права. Доклад делал ваш любимец — Вальяно. Но это так — lucida intervalla[36].
До этого, на последнем январском заседании, — продолжал он, — был доклад «О некоторых особенностях изложения специфики черномагических ритуалов у Раймонда Люллия и Агриппы Неттесгеймского». Докладывал куратор. Это было нечто! Убогая средневековая латынь. Философское и схоластическое пустословие, вот что это такое!
— Но вы же интересовались демонологией, Хамал, — развёл руками Невер.
— Я прежде всего гуманитарий! А латынь в эти века покрылась копотью хроник, утяжелилась свинцовым грузом картуляриев, потеряла робкую грацию и чарующую неуклюжесть, превратив остатки древней поэтической амброзии в подобие циркуляра! — не на шутку разошёлся Хамал.
— Пришел конец мощным глаголам, благоуханным существительным, и витиеватым, на манер украшений из медового скифского золота, прилагательным. И этим кондовым языком написаны рецепты каких-то омерзительных дьявольских снадобий. От одного только списка ингредиентов меня чуть не затошнило! Крыло нетопыря! Печень жабы! Бр-р! Селезёнка дрозда! Да если я даже поймаю дрозда, хотя, право, не знаю, как не перепутать его с рябиновкой или удодом, — и если у меня хватит сил свернуть ему шею и вскрыть его внутренности, как я отличу, спрашивается, его селезёнку от желудка? Я не орнитолог. Но глупо думать, что демонизированные особы в деревнях, практиковавшие все эти мистерии, разбирались в орнитологии лучше меня. Ужасно, говорю вам. Так это только Люллий. Послушали бы вы, что пишет этот Агриппа! Кстати, Нергал конспектировал этот доклад, как одержимый. Я редко замечал в нём такое усердие. А после заседания ещё и вынес из апартаментов куратора фолиант каких-то заговоров в сто фунтов весом, и потащил к себе. Я сам видел. А Вы говорите, taedium vitae, Невер… — Хамал вздохнул.
— Зато на следующем заседании снова докладывает Вальяно. «Основные принципы богопостижения». Нергал, как услышал, перекосился. Наверняка, не придёт.
— А вы пойдёте? — отдав остатки тетеревятины счастливому Рантье, который, надо заметить, сильно округлился с тех пор, как друзья завели привычку вместе обедать в гостиной Риммона, Невер окунул длинные бледные пальцы в чашу с розовой водой. Промокнув их салфеткой, он откинулся с книгой в кресле, накручивая на палец золотистый локон.
— Разумеется. Вальяно лично пригласил меня.
— В голосе Хамала промелькнула тень самодовольства. Он даже порозовел.
Профессор, действительно, на последнем заседании общества внезапно подошёл к нему и спросил мнение Гилберта о гностических Евангелиях. Хамал даже растерялся от этого неожиданного внимания, но постарался сформулировать своё суждение лаконично и искренне.
Страница 89 из 112
