На земле живых

А как раз с Миньоном у него были личные счеты. Источником их вражды стало беспутное поведение Грандье, на которое сурово-нравственный Миньон жестоко нападал. И вот, чтобы отомстить торжествующему недругу, Грандье, по общему убеждению его судей и современников, и решился прибегнуть к колдовству. Он намеревался соблазнить нескольких монахинь и вступить с ними в преступную связь, в расчёте, что когда скандал обнаружится, грех будет приписан Миньону, как единственному мужчине, состоявшему в постоянных сношениях с монахинями.

— И что он сделал? — Риммон, почёсывая за ухом Рантье, был весь внимание.

— Колдовской приём, к которому прибег Грандье, был обычным: он подкинул наузу, заговорённую вещь. По всей вероятности, подойдя к ограде их обители, он перекинул в сад небольшую розовую ветку с цветами и спокойно ушёл. Монахини, гуляя по саду, подняли ветку и, конечно, нюхали благовонные цветы. Прежде других почувствовала себя дурно мать-игуменья, Анна Дезанж. Вслед за ней порча обнаружилась у сестер Ногаре, потом нехорошо почувствовала себя г-жа де Сазильи, весьма важная дама, родственница самого кардинала Ришелье. Дурно стало Сент-Аньес, дочери маркиза Делямотт-Борэ, и двум послушницам. В городе начали гулять слухи о том, что с монашками творится нечто неладное. Они вскакивали по ночам с постели и, как лунатики, даже лазали по крышам. Некоторые чуяли, что к ним ночью кто-то прикасается, и эти прикосновения причиняли им величайший ужас.

Аббат Миньон, узнав об этих явлениях, был встревожен. Сам он счёл, что на его монашек напущена порча, однако, не желая брать единолично на себя всю ответственность в таком щекотливом деле, прибег в содействию некоего патера Барре, который славился учёностью и добродетелями. Между тем, слухи обо всем, что происходит в монастыре, уже успели распространиться по всему городу. Местный судья и гражданский лейтенант явились в монастырь, дабы быть свидетелями странных явлений. Аббат Миньон ввел их в одну из келий, где на койках лежали две одержимые: настоятельница и монашка. При входе властей, сестрой Жанной тотчас овладел припадок. Она заметалась по постели и начала с неподражаемым совершенством хрюкать по-поросячьи. Потом вся скорчилась на кровати, сжала зубы и впала в онемелое состояние, но после пришла в себя. По просьбе судьи аббат стал ей задавать вопросы на латинском языке, на которые одержимая отвечала также по-латыни.

— Зачем вошёл ты в тело этой девицы? — спрашивал аббат.

— По злобе, — отвечал демон.

— Каким путём?

— Через цветы.

— Кто их прислал?

— Урбан Грандье — Скажи, кто он?

— Священник церкви Святого Петра.

— Кто дал ему цветы?

— Дьявол.

Грандье, видя, что выдвинут в качестве главного обвиняемого, понял, в какую беду попал. Он поспешил подать жалобу, что его оклеветали. Его заступником оказался кардинал, монсеньор де Сурди. Он оправдал Грандье и запретил патеру Миньону производить дальнейшие экзорцизмы, поручив их патеру Барре. Сверх того запретил кому бы то ни было вмешиваться в дело.

Но народная молва росла. Вести о луденских происшествиях дошли и до Парижа. Всемогущий кардинал Ришелье узнал, что самонадеянный и дерзкий патер написал на него ядовитый пасквиль. Из переписки, захваченной у Грандье, его авторство, раньше только подозревавшееся, было установлено. Раздражённый Ришелье отнёсся к своему обидчику без всякой пощады. Вероятно, по его наущению король командировал в Луден провинциального интенданта Лобардемона. Тот взялся за своё поручение тем с большим усердием, что одна из наиболее пострадавших урсулинок доводилась ему родственницей.

Первым делом он арестовал Грандье. Созвали целую комиссию врачей, чтобы изучать припадки бесноватых. Урбан отказался отвечать на обвинения. А чрезвычайно важной обличительной статьёй колдуна служили «печати дьявола», особые знаки на теле колдуна, чаще всего анестезированные места, где не ощущалось боли. И вот дьяволы устами своих жертв показали, что на тело Урбана они наложили несколько таких печатей; консилиум врачей проверял эти дьявольские изветы и, увы, они оправдались: у Урбана нашлось четыре нечувствительных участка на теле. «In diabus natibus circa anum et duobus testiculis», сказано в протоколе освидетельствования.

Риммон слегка наморщил лоб, пытаясь перевести латинскую фразу, а Хамал просто тихо хихикнул.

— Ну, переведите же, господа! Где это? — Риммон знал латынь куда лучше книг Брентано и Новалиса, но этого не понимал.

— Что, отцы-иезуиты вам этого не говорили, Сиррах? — насмешливо проронил Хамал, — как же это? Говорят, что они дают своим подопечным прекрасное знание латыни.

— Я вообще-то всё понимаю, но такого не припомню, — растерянно пробормотал Риммон.

— На двух ягодицах вокруг анального отверстия и на обоих тестикулах, сиречь, яичках, — сжалился над ним Невер, видя, что Эммануэль твёрдо намерен ограничиться только латинской цитатой, а Хамал давится смехом и тоже ничего переводить для Сирраха не собирается.