В ряду величайших архитекторов всех времён и народов особняком стоит непревзойдённый представитель органического стиля в европейском модерне Антонио Гауди, жизнь и творчество которого неразрывно связаны с городом Барселоной.
Добавить в моё избранное
8 мин, 14 сек 4805
Этот вывод с большой долей вероятности можно отнести к личности Антонио Гауди, который, будучи искренне верующим католиком, тем не менее категорически не соглашался с исключительной ролью католицизма.
Полагая, что креативное, регулируемое единым Творцом божественное начало универсально для всех отмеченных разумом и созиданием, расположенных в безграничности и бесконечности миров, он не сомневался в том, что «все люди — от единого корня, все братья и сёстры по крови и духу». Из этого, в свою очередь, следует, что религии, которыми единый Бог наградил народы, должны, развиваясь в гармонии, никогда ни при каких условиях не конфликтовать. «Делить нечего, все на земле смертны и бессмертны лишь на небесах» — говорил Гауди, подкрепляя свой вывод делами.
Всматриваясь в каменное великолепие фасада храма Саграда Фамилия, мусульмане, христиане, буддисты обязательно ощущали некий «душевный отклик, нечто родное и близкое». Так, башни храма в решающей степени, что признано архитекторами магометанами, могут быть признаны эталонными минаретами. Индуисты, буддисты в резьбе фасада обнаруживали элементы, присущие эстетике их веры.
Когда Гауди спрашивали, оправданны ли такие смешения, такая эклектика, он отвечал: «Меня навещают образы святых, несущих на одеждах кресты и полумесяцы, иные знаки. Их помыслы прекрасны, так же, как прекрасны их представления о том, что такое прекрасное, изливаются через мою страдающую мятежную душу в пылкие камни собора. А собор… Собор даёт мне энергию для жизни. Даёт работу, кроме которой у меня ничего нет и быть не может».
Работа в понимании Гауди — только и исключительно архитектура. Но только та архитектура-работа, в которой осуществляется сплав, синтез романо-готического каталонского искусства с декоративными чертами архитектуры восточной, «приправленной» геометризмом, постмодернизмом, пышными природными орнаментами.
Архитектора — аскета в одежде, еде и быте, прохожие на улицах Барселоны часто принимали за нищего, пытаясь давать милостыню. Гауди это ничуть не смущало, ибо он считал, что сытый, живущий в роскоши мастер — уже не мастер, а жалкий имитатор и фигляр. Ещё Гауди считал, что настоящий архитектор только тот, кто обладает даром динамического развёртывания больших объёмов в ограниченном пространстве.
Но, восторгаясь его шедеврами — не только собором Саграда Фамилия — в коих нет подражательности, есть самобытность во всём, вплоть до изысканной ковки решёток на окнах, брызжущего красками сочетания керамики и кирпича, ломаной асимметрии кровель, невольно задаёшься вопросом: неужели сделать такое по силам смертному? Или впрямь великий испанский мастер обладал пророческим даром, заглядывая за горизонт событий, черпать из божественной сокровищницы?
Полагая, что креативное, регулируемое единым Творцом божественное начало универсально для всех отмеченных разумом и созиданием, расположенных в безграничности и бесконечности миров, он не сомневался в том, что «все люди — от единого корня, все братья и сёстры по крови и духу». Из этого, в свою очередь, следует, что религии, которыми единый Бог наградил народы, должны, развиваясь в гармонии, никогда ни при каких условиях не конфликтовать. «Делить нечего, все на земле смертны и бессмертны лишь на небесах» — говорил Гауди, подкрепляя свой вывод делами.
Всматриваясь в каменное великолепие фасада храма Саграда Фамилия, мусульмане, христиане, буддисты обязательно ощущали некий «душевный отклик, нечто родное и близкое». Так, башни храма в решающей степени, что признано архитекторами магометанами, могут быть признаны эталонными минаретами. Индуисты, буддисты в резьбе фасада обнаруживали элементы, присущие эстетике их веры.
Когда Гауди спрашивали, оправданны ли такие смешения, такая эклектика, он отвечал: «Меня навещают образы святых, несущих на одеждах кресты и полумесяцы, иные знаки. Их помыслы прекрасны, так же, как прекрасны их представления о том, что такое прекрасное, изливаются через мою страдающую мятежную душу в пылкие камни собора. А собор… Собор даёт мне энергию для жизни. Даёт работу, кроме которой у меня ничего нет и быть не может».
Работа в понимании Гауди — только и исключительно архитектура. Но только та архитектура-работа, в которой осуществляется сплав, синтез романо-готического каталонского искусства с декоративными чертами архитектуры восточной, «приправленной» геометризмом, постмодернизмом, пышными природными орнаментами.
Архитектора — аскета в одежде, еде и быте, прохожие на улицах Барселоны часто принимали за нищего, пытаясь давать милостыню. Гауди это ничуть не смущало, ибо он считал, что сытый, живущий в роскоши мастер — уже не мастер, а жалкий имитатор и фигляр. Ещё Гауди считал, что настоящий архитектор только тот, кто обладает даром динамического развёртывания больших объёмов в ограниченном пространстве.
Но, восторгаясь его шедеврами — не только собором Саграда Фамилия — в коих нет подражательности, есть самобытность во всём, вплоть до изысканной ковки решёток на окнах, брызжущего красками сочетания керамики и кирпича, ломаной асимметрии кровель, невольно задаёшься вопросом: неужели сделать такое по силам смертному? Или впрямь великий испанский мастер обладал пророческим даром, заглядывая за горизонт событий, черпать из божественной сокровищницы?
Страница 3 из 3
