Хлеб предков Фадея Глумова был горьким — работали на лесоповале в бассейне Ангары. Отец, не пожелав такой судьбы сыну, сделал все, чтобы от выбился в люди. И в 1910 году вернулся эадей в родные края землемером. начав жизнь очевую, беспокойную, но, по местным меркам, рестижную. Одно, впрочем, озадачило сына. для чего отец, не отмеченный суевериями, трого предупредил его…
Добавить в моё избранное
5 мин, 0 сек 17396
— Ты, сынок, дела делаючи, округлые, с горе-ой травой поляны стороной обходи, чего бы ебе ни сулили… -Это почему же?
— Оттуда ходы в чужой, проклятый мир, в подземные деревни. Я тебе не сказку сказываю сам там побывал, много повидал, едва восход убрался… Как ни старался Фадей вытянуть из отца юдровмости о его злоключениях, тот предчел отмолчаться с упрямством, присущим оренным сибирякам. Фадей, в свою очередь, е отстал, защеил удила, вознамерившись при яучае вызвать на откровенность кого-нибудь из бывалых таежмиков.
Поначалу ничего не выходило — скрытничали предки. А вот один после чарки-отмычки хоть уманную фразу да обронил:
— Имеется такая беда. Полян-то с подземльями, бают, не счесть. По правде-то, всего щна такая имеется. Она, сынку, платает, по юей тайге ползает. Как ящерка, склизгаяи проюрная… Не ухватить…
— В подземелье, в подземелье, дадеь, что ам-то?
— Блеску там до краев, да сказывать о том велено…
— Кем не велено?
— Знамо, ими, кто там обретается. Скажешь них кому, так на погибель туда затянет. Ты вот, просеки обмеряючи, шастая везде, не ровен чac туда поднырнешь… Посмеялся бы Фадей над словами хмельного лесоруба, но как не верить собственному родителю? Сказал отец — выходат, существует такая заморочка в природе, вполне объявиться может. Вечер, разомкнувший цепь невероятных событий, начался с устрашающих несуразностей. Сперва без видимых причин сам собой из кованых петель несколько раз вылетал тяжеленный засов, и дверь распахивалась. Затем, как только задули лампу, посреди горницы, разбрасывая блесткую окалину, хлестанул фонтан кипятка. Как лампу зажгли, так лужица испарилась, оставив тонкий слой белесых, явно не железных опилок.
Отец ничуть не удивился, повздыхав, выжал из себя:
— Видывал я и не такое, сын. Ты завтра остерегайся как никогда. Мой наказ не отбрасывай, чай, не ветошь он… Спал Фадей крепко. Как убитый спал. До полудня работалось справно, душа пела. Все попортил сильнейший ливень, совершенно непробиваемый, вставший стеною. Фадей кликнул поотставшего помощника — не отзывается. Подумал: «Где же парень, рядом ведьвыя. И балаган наш еде, тоже ведь, почитай, перед носом маячил?».
Ливень прекратился так же неожиданно, как начался. Землемер с удивлением обнаружил себя в центре лысой, бестравной поляны, очень похожей на подгорелый, зажаренный неумелой хозяйкой блин. Деревьев по окружности заметно не было. Висела жиденькая грязная дымка. Глумов в панике, ища выход, бросился к краю, но попал… в центр поляны. Таких отчаянных попыток он предпринял несколько. Все напрасно. Его властно затягивало в центр поляны, которая в конце концов приняла форму воронки. Фадей был на грани помешательства, смутно осознавая. что привычного мира для него уже мё-: существует. Есть мир другой. Но неужто он так скуден, если ограничен безжизненной земляной воронюй? И, будто отозвавшись на мысли землемера, воронка, наполнившись ядовитой пыяыо, перевернулась. О, чудо! Глумов обнаружил себя сидящим под бездонным небом с разбегающимися в бесконечность созвездиями, а на расстоянии нескольких саженей от себя увидел бревенчатую стену избы. Воздух, который он жадно вдыхал, был ядреным, привычным, таежным. И ядовитой пыли на одежде не было, исчезла пыль. Удивило только, что не слышал собак: как в деревне без них?
За Фадеем пришли. Пригласили в дом. Но почему-то все приглашающее прятали лица. Когда землемер переступил порог избы, не увидел привычного убранства. Твяыю скамьи вдоль стен и плоское, похожее на стоя возвышение. Свет, и без того яркий, сделался ослепляющим. Фадей наконец разглядел лица хозяев. Его сковал ужас. Он узнал тех, с кем враждовал и кого давно не числили среди живых. Страх прошел лишь тогда, когда он заметил етеего ииояыюго учителя, скончавшегося пять пет назад.
— Правильно решил, — сказал учитель, — все мы здесь дам. И тебе, приученному все измерять да проверять, как никому другому будет лепя«понять, что уровни обитания исчерпавших себя на земле по смерти бывают связаны с иными мерностями. Мерность обитания напрямую связана с нравственностью человека — тем выше, чем совершенней он. Это удел всехдуш…»
— Вы здесь, гак я разумею, отнюдь не духи, вы из плоти…
— Это так к не так. Свойства нашего мира могут меняться в зависимости от ваших желаний…
— Почему в таком случае не вижу тех, кто мне быя особенно дорог? Учитель, не проронив ни слова, вывел Фадея за порос Звездного неба не было. Изба теперь «села, сместившись к краюполой металлической сферы.»
— Мысли и твори! — сказал с пафосом учитель. Фадей вспоминал, погружаясь в прошлое, перескакивая с мысли на мысль. Желтая поверхность сферы мгновенно оборачивалась забытыми образами, событиями, лицами, характерами, судьбами. То, что он испытал, было совсем не просто облечь в привычные словесные формы, ибо за доли секунды он проживал жизни близких, а они проживали его жизнь. Он это чувствовал нутром…
— Оттуда ходы в чужой, проклятый мир, в подземные деревни. Я тебе не сказку сказываю сам там побывал, много повидал, едва восход убрался… Как ни старался Фадей вытянуть из отца юдровмости о его злоключениях, тот предчел отмолчаться с упрямством, присущим оренным сибирякам. Фадей, в свою очередь, е отстал, защеил удила, вознамерившись при яучае вызвать на откровенность кого-нибудь из бывалых таежмиков.
Поначалу ничего не выходило — скрытничали предки. А вот один после чарки-отмычки хоть уманную фразу да обронил:
— Имеется такая беда. Полян-то с подземльями, бают, не счесть. По правде-то, всего щна такая имеется. Она, сынку, платает, по юей тайге ползает. Как ящерка, склизгаяи проюрная… Не ухватить…
— В подземелье, в подземелье, дадеь, что ам-то?
— Блеску там до краев, да сказывать о том велено…
— Кем не велено?
— Знамо, ими, кто там обретается. Скажешь них кому, так на погибель туда затянет. Ты вот, просеки обмеряючи, шастая везде, не ровен чac туда поднырнешь… Посмеялся бы Фадей над словами хмельного лесоруба, но как не верить собственному родителю? Сказал отец — выходат, существует такая заморочка в природе, вполне объявиться может. Вечер, разомкнувший цепь невероятных событий, начался с устрашающих несуразностей. Сперва без видимых причин сам собой из кованых петель несколько раз вылетал тяжеленный засов, и дверь распахивалась. Затем, как только задули лампу, посреди горницы, разбрасывая блесткую окалину, хлестанул фонтан кипятка. Как лампу зажгли, так лужица испарилась, оставив тонкий слой белесых, явно не железных опилок.
Отец ничуть не удивился, повздыхав, выжал из себя:
— Видывал я и не такое, сын. Ты завтра остерегайся как никогда. Мой наказ не отбрасывай, чай, не ветошь он… Спал Фадей крепко. Как убитый спал. До полудня работалось справно, душа пела. Все попортил сильнейший ливень, совершенно непробиваемый, вставший стеною. Фадей кликнул поотставшего помощника — не отзывается. Подумал: «Где же парень, рядом ведьвыя. И балаган наш еде, тоже ведь, почитай, перед носом маячил?».
Ливень прекратился так же неожиданно, как начался. Землемер с удивлением обнаружил себя в центре лысой, бестравной поляны, очень похожей на подгорелый, зажаренный неумелой хозяйкой блин. Деревьев по окружности заметно не было. Висела жиденькая грязная дымка. Глумов в панике, ища выход, бросился к краю, но попал… в центр поляны. Таких отчаянных попыток он предпринял несколько. Все напрасно. Его властно затягивало в центр поляны, которая в конце концов приняла форму воронки. Фадей был на грани помешательства, смутно осознавая. что привычного мира для него уже мё-: существует. Есть мир другой. Но неужто он так скуден, если ограничен безжизненной земляной воронюй? И, будто отозвавшись на мысли землемера, воронка, наполнившись ядовитой пыяыо, перевернулась. О, чудо! Глумов обнаружил себя сидящим под бездонным небом с разбегающимися в бесконечность созвездиями, а на расстоянии нескольких саженей от себя увидел бревенчатую стену избы. Воздух, который он жадно вдыхал, был ядреным, привычным, таежным. И ядовитой пыли на одежде не было, исчезла пыль. Удивило только, что не слышал собак: как в деревне без них?
За Фадеем пришли. Пригласили в дом. Но почему-то все приглашающее прятали лица. Когда землемер переступил порог избы, не увидел привычного убранства. Твяыю скамьи вдоль стен и плоское, похожее на стоя возвышение. Свет, и без того яркий, сделался ослепляющим. Фадей наконец разглядел лица хозяев. Его сковал ужас. Он узнал тех, с кем враждовал и кого давно не числили среди живых. Страх прошел лишь тогда, когда он заметил етеего ииояыюго учителя, скончавшегося пять пет назад.
— Правильно решил, — сказал учитель, — все мы здесь дам. И тебе, приученному все измерять да проверять, как никому другому будет лепя«понять, что уровни обитания исчерпавших себя на земле по смерти бывают связаны с иными мерностями. Мерность обитания напрямую связана с нравственностью человека — тем выше, чем совершенней он. Это удел всехдуш…»
— Вы здесь, гак я разумею, отнюдь не духи, вы из плоти…
— Это так к не так. Свойства нашего мира могут меняться в зависимости от ваших желаний…
— Почему в таком случае не вижу тех, кто мне быя особенно дорог? Учитель, не проронив ни слова, вывел Фадея за порос Звездного неба не было. Изба теперь «села, сместившись к краюполой металлической сферы.»
— Мысли и твори! — сказал с пафосом учитель. Фадей вспоминал, погружаясь в прошлое, перескакивая с мысли на мысль. Желтая поверхность сферы мгновенно оборачивалась забытыми образами, событиями, лицами, характерами, судьбами. То, что он испытал, было совсем не просто облечь в привычные словесные формы, ибо за доли секунды он проживал жизни близких, а они проживали его жизнь. Он это чувствовал нутром…
Страница 1 из 2
