Нашего сегодняшнего собеседника зовут Фархад. Свою фамилию он просил не называть. Дело в том, Фархад — самый настоящий сталкер. А сталкеры не очень любят «светиться» и давать интервью, рассказывать о своих, иногда не совсем легальных походах.
Добавить в моё избранное
17 мин, 6 сек 6896
Дать интервью нашей газете мы уговаривали Фархада почти год. И только в этом году он согласился.
Возможно, сыграл роль тот факт, что в апреле мир отмечал грустную дату — 30-летие катастрофы на Чернобыльской АЭС. А ведь именно в Зону Фархад и осуществляет свои вылазки.
— Что вас привлекает в Зоне?
— Это, можно сказать, потомственное. Мои родители в 1986 году жили в Гомеле, это 130 километров от Чернобыля — если по прямой. Отец был ликвидатором, шофером. Это, конечно, не самое опасное дело, как, например, у пожарных или строителей саркофага, но он тоже много чего порассказывал.
Тогда людям правды не говорили, пожарным так вообще сказали: «А, просто пожар» и они сгорали потом в прямом смысле через несколько месяцев.
Друг отца был проводником на железной дороге, так проводников заставляли самих мыть вагоны на выезде из Зоны. Без ничего — без костюмов химзащиты, даже перчаток не выдавали.
Ну, про первомайский парад в Киеве, на который погнали школьников, и так все знают, про принудительные командировки для ликвидации последствий — тоже.
Я всю жизнь рос в атмосфере воспоминаний. И последствий, потому что Беларусь пострадала от взрыва гораздо сильнее, чем Украина. В том числе Гомель, где я родился на следующий год после событий.
Когда я был мальчишкой, меня туда не тянуло абсолютно — мешал страх. Перед неведомой радиацией. Говорят, то, чего не видно — не пугает.
Неправда. Пугает. Иной раз даже сильнее, чем то, что видно. Зона заинтересовала меня очень сильно в последние лет десять.
Туда все чаще стали совершаться вылазки. Приходившие рассказывали удивительные вещи, показывали снимки, видео, говорили, что «грязно» было до 1996 года… И я решил: пойду.
— Но ведь смельчаки ходили в Зону и раньше?
— Смельчаки или ненормальные? Да, ходили.
— Вы помните свой первый поход в Зону?
— Да, конечно. Я был в составе нелегальной группы сталкеров. Руководитель группы знал все ходы-выходы, поэтому до Припяти мы дошли без приключений. Передать мои чувства в тот момент очень сложно. Для этого нужно быть писателем. Мы попали на машине времени в 80-е, в советское время, которое лично я застал совсем малышом. Мы вошли в покинутую школу.
Потом мы заходили в дома, в квартиры, но эта школа никогда не выветрится из моей памяти. Это было ужасно! Разбитые стекла, облупившаяся штукатурка, брошенные раскрытые учебники и тетради с выцветшими чернилами, сломанные и целые глобусы, портреты писателей на стенках, какие-то разбитые колбы и реторты, географические карты, пожелтевшие и потрепанные, парты, стулья…
Где-то мебель была свалена в кучу, а в одном классе все парты стояли чуть не по линеечке, словно из-за них школьники вышли буквально вчера. Можно было бы так подумать, если бы не пыль и грязь, не обрывки бумаги и другой мусор. Это был прах, запустение, смерть.
И в то же время жизнь, которая вот была-была и вдруг ее грубо прервали и все бросили. На полувздохе, на полушаге. Это очень страшно.
Была одна мысль, что все тщетно: когда я увидел комнату, пол в которой был без просвета усеян противогазами. Не спасли… Никого.
Мы все молчали. Молча ходили из класса в класс, зашли в столовую. Там на столах посуда, стаканы, на некоторых тарелках даже что-то лежало — пыльное и окаменевшее.
Потом так же молча вышли на улицу. Нас будто пришибли чем-то. Одна девушка отошла подальше и тихо плакала.
И вот тогда я решил: я буду водить туда людей, показывать им все это. Пусть испытают то же самое, что испытал я.
— Вы не считаете, что это безнравственный туризм? Ведь с этим местом связано столько смертей!
— Это не туризм! По крайней мере, в том понимании, которое сегодня вкладывается в это слово. Это возможность, которая дается людям, чтобы посмотреть своими глазами на то, что может сделать человек с природой и себе подобными, если будет относиться ко всему с такой же легкостью, с какой относился до сих пор. Я вас уверяю: человек, который увидит все то, что видят посещающие Зону, выйдет из нее уже совсем другим.
После такой «экскурсии» начинаешь лучше ценить жизнь. Стоит просто посетить одну только школу N1 в Припяти — и поворот сознания гарантирован. И вряд ли кто-то, кто там побывал, будет относиться к своей работе спустя рукава, особенно если от его работы будет зависеть чья-то жизнь.
И вряд ли кто-то когда-нибудь нажмет на пресловутую красную кнопку — при условии, что у него будет возможность нажать на такую кнопку.
Конечно, есть железобетонные любопытствующие, которым «просто интересно» или которые хотят пощекотать себе нервы и получить порцию адреналина. Я вижу таких с первого взгляда и никогда в свою группу не беру.
— Но вы не отрицаете, что такие есть?
— Глупо отрицать очевидное! Таких полно. И вот такие, как правило, и идут в турфирмы.
Возможно, сыграл роль тот факт, что в апреле мир отмечал грустную дату — 30-летие катастрофы на Чернобыльской АЭС. А ведь именно в Зону Фархад и осуществляет свои вылазки.
— Что вас привлекает в Зоне?
— Это, можно сказать, потомственное. Мои родители в 1986 году жили в Гомеле, это 130 километров от Чернобыля — если по прямой. Отец был ликвидатором, шофером. Это, конечно, не самое опасное дело, как, например, у пожарных или строителей саркофага, но он тоже много чего порассказывал.
Тогда людям правды не говорили, пожарным так вообще сказали: «А, просто пожар» и они сгорали потом в прямом смысле через несколько месяцев.
Друг отца был проводником на железной дороге, так проводников заставляли самих мыть вагоны на выезде из Зоны. Без ничего — без костюмов химзащиты, даже перчаток не выдавали.
Ну, про первомайский парад в Киеве, на который погнали школьников, и так все знают, про принудительные командировки для ликвидации последствий — тоже.
Я всю жизнь рос в атмосфере воспоминаний. И последствий, потому что Беларусь пострадала от взрыва гораздо сильнее, чем Украина. В том числе Гомель, где я родился на следующий год после событий.
Когда я был мальчишкой, меня туда не тянуло абсолютно — мешал страх. Перед неведомой радиацией. Говорят, то, чего не видно — не пугает.
Неправда. Пугает. Иной раз даже сильнее, чем то, что видно. Зона заинтересовала меня очень сильно в последние лет десять.
Туда все чаще стали совершаться вылазки. Приходившие рассказывали удивительные вещи, показывали снимки, видео, говорили, что «грязно» было до 1996 года… И я решил: пойду.
— Но ведь смельчаки ходили в Зону и раньше?
— Смельчаки или ненормальные? Да, ходили.
— Вы помните свой первый поход в Зону?
— Да, конечно. Я был в составе нелегальной группы сталкеров. Руководитель группы знал все ходы-выходы, поэтому до Припяти мы дошли без приключений. Передать мои чувства в тот момент очень сложно. Для этого нужно быть писателем. Мы попали на машине времени в 80-е, в советское время, которое лично я застал совсем малышом. Мы вошли в покинутую школу.
Потом мы заходили в дома, в квартиры, но эта школа никогда не выветрится из моей памяти. Это было ужасно! Разбитые стекла, облупившаяся штукатурка, брошенные раскрытые учебники и тетради с выцветшими чернилами, сломанные и целые глобусы, портреты писателей на стенках, какие-то разбитые колбы и реторты, географические карты, пожелтевшие и потрепанные, парты, стулья…
Где-то мебель была свалена в кучу, а в одном классе все парты стояли чуть не по линеечке, словно из-за них школьники вышли буквально вчера. Можно было бы так подумать, если бы не пыль и грязь, не обрывки бумаги и другой мусор. Это был прах, запустение, смерть.
И в то же время жизнь, которая вот была-была и вдруг ее грубо прервали и все бросили. На полувздохе, на полушаге. Это очень страшно.
Была одна мысль, что все тщетно: когда я увидел комнату, пол в которой был без просвета усеян противогазами. Не спасли… Никого.
Мы все молчали. Молча ходили из класса в класс, зашли в столовую. Там на столах посуда, стаканы, на некоторых тарелках даже что-то лежало — пыльное и окаменевшее.
Потом так же молча вышли на улицу. Нас будто пришибли чем-то. Одна девушка отошла подальше и тихо плакала.
И вот тогда я решил: я буду водить туда людей, показывать им все это. Пусть испытают то же самое, что испытал я.
— Вы не считаете, что это безнравственный туризм? Ведь с этим местом связано столько смертей!
— Это не туризм! По крайней мере, в том понимании, которое сегодня вкладывается в это слово. Это возможность, которая дается людям, чтобы посмотреть своими глазами на то, что может сделать человек с природой и себе подобными, если будет относиться ко всему с такой же легкостью, с какой относился до сих пор. Я вас уверяю: человек, который увидит все то, что видят посещающие Зону, выйдет из нее уже совсем другим.
После такой «экскурсии» начинаешь лучше ценить жизнь. Стоит просто посетить одну только школу N1 в Припяти — и поворот сознания гарантирован. И вряд ли кто-то, кто там побывал, будет относиться к своей работе спустя рукава, особенно если от его работы будет зависеть чья-то жизнь.
И вряд ли кто-то когда-нибудь нажмет на пресловутую красную кнопку — при условии, что у него будет возможность нажать на такую кнопку.
Конечно, есть железобетонные любопытствующие, которым «просто интересно» или которые хотят пощекотать себе нервы и получить порцию адреналина. Я вижу таких с первого взгляда и никогда в свою группу не беру.
— Но вы не отрицаете, что такие есть?
— Глупо отрицать очевидное! Таких полно. И вот такие, как правило, и идут в турфирмы.
Страница 1 из 5
