Кушать

Так что ярым мистиком или исключительным скептиком я не была, скорее, я была глубоко безразличным жителем этого мира, иными мирами не замороченным. Утро мое начиналось с мысли о работе, а не о обитателях тонкого мира. Утра эти были близнецовыми. Кофе, впрыгивание в одежду, водружение в автомобиль и погружение в рабочий процесс. В одно такое утро мартовского вторника меня разбудил не будильник, а звонок моей коллеги, печальным голосом сообщавшей мне о кончине нашей главного бухгалтера, весть меня расстроила, но не удивила: Инна Александровна болела раком двенадцатиперстной кишки, кончина ее была предначертана еще в декабре, когда врачи развели руками. На работе все только и говорили, что о траурном долге коллег: венках, финансовой помощи и прочих данях памяти, после чего день пошел своим чередом, живым, как говорится, живое.

Похороны были в четверг. Ветреный март, снежно-слякотная шаль на кладбищенских дорожках, серое низкое небо. В этом году март выдался совершенно дрянным — полным филиалом февраля, за исключением пронизывающий ветров. Похоронная процессия была скромной. Коллег больше, чем родственников. Прощание прошло стремительно, дань холоду куда выше дани памяти, увы, но подхватить пневмонию или даже насморк никому совершенно не хотелось. После погребения я двинулась к машине, погрузившись в размышления о тщете сущего и неотвратимости кончины. Проходя мимо кладбищенской часовни, я заприметила фигуру на самой первой линии захоронений, той, что прилегает к стене часовни. Фигура меня удивила. Стоял ребенок, маленький, лет 6-7. Среди скорбящих я его не видела, а, помимо нас, на кладбище была всего одна процессия, но совсем малочисленная, там были только старики. Ребенок смотрел в мою сторону, но лицо его было сокрыто огромной шапкой, поэтому проследить взгляд не удалось. Может, нищий с паперти? Да, вероятно. Я зашла в церквушку. Поставив свечки, кратко поговорив со священником, я вышла. И, повернув было к кладбищенскому выходу, вдруг заприметила того же ребенка, он стоял теперь за могильной плитой, недалеко от выхода. Теперь он был виден совсем хорошо. Это был, как я уже говорила, мальчик. Голову венчало нечто, когда-то бывшее шапкой желтого меха, а ныне сбитый в монолитное мочало, огромный грязный мохнатый горшок грязно-бурого цвета, он так внушителен был по размерам, что совершенно скрывал лицо ребенка. Верхней одеждой служило пальто, возможно, это была парка, фасон, равно как и цвет, угадывался весьма отдаленно, нечто буро-зеленое, вся одежда была с чужого плеча, а штаны просто огромные, они гармошкой собирались книзу и были выношены до крайности. Он всё так же смотрел на меня, хотя я и не видела его глаз, но чувствовала его взгляд на себе. Я окликнула его, он не двинулся. Тогда я решительно пошла в его сторону. Тут стоит отметить, что, хоть я и являлась особой мизантропичной, мое пренебрежение никогда не распространялась на стариков, детей и животных. Я не выношу, когда люди безответны к тем, кто слабее. Мне было жалко мальчишку. Он явно был попрошайкой, возможно, беспризорником или из семьи алкоголической.

— Мальчик, возьми деньги, — сказала я, параллельно извлекая кошелек из сумки.

В ответ мальчуган не двинулся и только медленно качнул отрицательно.

— Могу тебе чем-то помочь? — Кушать.

У меня заныло сердце. Он не попрошайка, он голодный и замерзший малыш, что-то заныло внутри (вероятно, редко участвующее в моей жизнедеятельности сердце).

Я судорожно стала перебирать варианты кормежки и поняла, что, кроме церковных просвирок в данном квадрате, ничего съестного изыскать не получится. В сумке валялась только жевачка, что отпадало как вариант. Но по дороге я видела небольшой магазинчик на остановке, там-то точно будет еда.

— Эй, малыш, идем со мной, сейчас что-нибудь придумаем, — выдавила я максимально приветливым тоном.

Он слегка кивнул и пошел к выходу, я, приняв это за согласие, ускорила шаг и нагнала его. В ту минуту, как мы поравнялись, мальчик друг взял меня за руки. Окоченелые пальцы больно вцепились в мою ладонь, какая же холодная была эта рука. Должно быть, он до костей промерз.

Моя машина стояла у самых входных ворот, я поторопилась открыть заднюю пассажирскую дверь и помогла моему маленькому спутнику забраться на сидение, когда я закрывала дверь, взгляд невольно упал на ноги малыша, до этого не могла их видеть, так как они были сокрыты от меня складками штанов. Я увидела ноги. Мальчик был бос. Белые, как снег, ступни. Все это время он стоял босиком в снегу. Меня взяла злость. Как такое может быть, почему с ребенком так поступает мир взрослых!

— Где ты живешь? — спросила я.

— Здесь, — его голос звучал тихо и низко, как-то не по-детски холодно и отрешённо. Односложность ответов тоже удивляла, но в его ситуации, вероятно, состояние ступора вполне нормально.

Я быстро села в машину, врубила обогрев на +32 и понеслась в сторону магазина.