В недрах земного шара есть огромная зала, имеющая, кажется, 99 вёрст вышины: в «Отечественных записках» сказано, будто она вышиною в 999 вёрст; но«Отечественным запискам» ни в чём — даже в рассуждении ада — верить невозможно.
Добавить в моё избранное
39 мин, 43 сек 5584
Если ваша мрачность желаете видеть на опыте, до какой степени совершенства довёл я на земле адское могущество журналистики, да позволено мне будет выписать из Франции, Англии и Баварии пятерых журналистов и учредить здесь, под землёю, пять политических газет: ручаюсь моим хвостом, что чрез три месяца такую произведу вам суматоху между проклятыми, что вы будете принуждены объявить весь ад состоящим в осадном положении; вашей же мрачности велю сыграть такую пронзительную серенаду на кастрюлях, котлах, блюдах, волынках и самоварах, — где вам угодно, хоть и под вашею кроватью, — какой ни один член средней середины…«.»
— Ах ты, негодяй. — закричал Сатана громовым голосом и — хлоп! — отвесил ему жестокий щелчок по носу — щелчок, от которого красноречивый Бубантус, сидящий на колпаке, на конце прутика, поддерживающего флюгер, вдруг стал вертеться на нём с такою быстротою, что, подобно приведённой в движение шпуле, он образовал собою только вид жужжащего, дрожащего, полупрозрачного шара. И он вертелся таким образом целую неделю, делая на своём полюсе по 666 поворотов в минуту, — ибо сила щелчка Сатаны в сравнении с нашими паровыми машинами равна силе 1738 лошадей и одного жеребёнка.
— Странное дело, — сказал Сатана визирю своему Вельзевулу, — как они теперь пишут. Читай как угодно, сверху вниз или снизу вверх, классически или романтически: всё выйдет та же глупость или дерзость. Впрочем, Бубантус добрый злой дух: он служит мне усердно и хорошо искушает; но, живя в обществе журналистов, он сделался немножко либералом, наглым, и забывает должное ко мне благоговение. В наказание пусть его помелет задом… Позови чёрта словесности к докладу.
Визирь кивнул рогом, и великий чёрт словесности явился.
Он не похож на других чертей, он чёрт хорошо воспитанный, хорошего тона, высокий, тонкий, сухощавый, чёрный — очень чёрный — и очень бледный: страждет модною болезнию, гастритом, и лицо имеет оправленное в круглую рамку из густых бакенбард. Он носит жёлтые перчатки, на шее у него белый атласный галстух. Невзирая на присутствие Сатаны, он беззаботно напевал себе сквозь зубы арию из «Фрейшюца» и хвостом выколачивал такт по полу. Он имел вид франта, и ещё учёного франта. С первого взгляда узнали б вы в нём романтика. Но он романтик не журнальный, не такой, как Бубантус, а романтик высшего разряда, в четырёх томах, с английскою виньеткою.
— Здоров ли ты, чёрт Точкостав? — сказал ему Сатана.
— ! … Слуга покорнейший… ? … ! вашей адской мрачности! … .
— Давно мы с тобой не видались.
— Увы! … ! Я страдал… ! … Я жестоко страдал? Мрачная влажность проникла в стены души моей; гробовая сырость её вторгнулась, как измена, в мозг, и моё воображение, вися неподвижно в сём тяжёлом, мокром, холодном тумане болезненности, мерцало только светом слабым, бледным, дрожащим, неровно мелькающим, похожим на ужасную улыбку рока, поразившего остротою свою добычу, — оно мерцало светом лампады, внесённой рукою гонимого в убийственный воздух ужаса и смрада, заваленной гниющими трупами и хохочущими остовами…
— Что это значит? — воскликнул изумлённый Сатана.
— Это значит! это значит, что у меня был насморк, — отвечал Точкостав.
— Ах ты, сумасброд! — вскричал царь чертей с нетерпением. — Перестанешь ли ты когда-нибудь, или нет, морочить меня своим отвратительным пустословием и говорить со мною точками да этими кучами знаков вопросительных и восклицательных. Я уже несколько раз сказывал тебе, что терпеть их не могу, но теперь для вящей безопасности от скуки и рвоты решаюсь принять в отношении к вам общую, великую, государственную меру…
— Что такое. — спросил встревоженный чёрт.
— Я отменяю, — продолжал Сатана, — уничтожаю формально и навсегда в моих владениях весь романтизм и весь классицизм, потому что как тот, так и другой — сущая бессмыслица.
— Как же теперь будет. — спросил нечистый дух словесности. — Каким слогом будем мы разговаривать с вашею мрачностью. Мы умеем только говорить классически или романтически.
— А я не хочу знать ни того, ни другого! — примолвил Сатана с суровым видом. — Оба эти рода смешны, ни с чем несообразны, безвкусны, уродливы, ложны — ложны, как сам ч`рт! Понимаешь ли. И ежели в том дело, то я сам, моею властию, предпишу вам новый род и новую школу словесности: впер`д имеете вы говорить и писать не классически, не романтически, а шарбалаамбарабурически.
— Шарбалаамбарабурически. — сказал черт.
— Да, шарбалаамбарабурически, — присовокупил Сатана, — то есть писать дельно.
— Писать дельно. — воскликнул великий чёрт словесности в совершенном остолбенении. — Писать дельно. Но мы, ваша мрачность, умеем только писать романтически или классически.
— Писать дельно, говорят тебе! — повторил Сатана с гневом.
— Ах ты, негодяй. — закричал Сатана громовым голосом и — хлоп! — отвесил ему жестокий щелчок по носу — щелчок, от которого красноречивый Бубантус, сидящий на колпаке, на конце прутика, поддерживающего флюгер, вдруг стал вертеться на нём с такою быстротою, что, подобно приведённой в движение шпуле, он образовал собою только вид жужжащего, дрожащего, полупрозрачного шара. И он вертелся таким образом целую неделю, делая на своём полюсе по 666 поворотов в минуту, — ибо сила щелчка Сатаны в сравнении с нашими паровыми машинами равна силе 1738 лошадей и одного жеребёнка.
— Странное дело, — сказал Сатана визирю своему Вельзевулу, — как они теперь пишут. Читай как угодно, сверху вниз или снизу вверх, классически или романтически: всё выйдет та же глупость или дерзость. Впрочем, Бубантус добрый злой дух: он служит мне усердно и хорошо искушает; но, живя в обществе журналистов, он сделался немножко либералом, наглым, и забывает должное ко мне благоговение. В наказание пусть его помелет задом… Позови чёрта словесности к докладу.
Визирь кивнул рогом, и великий чёрт словесности явился.
Он не похож на других чертей, он чёрт хорошо воспитанный, хорошего тона, высокий, тонкий, сухощавый, чёрный — очень чёрный — и очень бледный: страждет модною болезнию, гастритом, и лицо имеет оправленное в круглую рамку из густых бакенбард. Он носит жёлтые перчатки, на шее у него белый атласный галстух. Невзирая на присутствие Сатаны, он беззаботно напевал себе сквозь зубы арию из «Фрейшюца» и хвостом выколачивал такт по полу. Он имел вид франта, и ещё учёного франта. С первого взгляда узнали б вы в нём романтика. Но он романтик не журнальный, не такой, как Бубантус, а романтик высшего разряда, в четырёх томах, с английскою виньеткою.
— Здоров ли ты, чёрт Точкостав? — сказал ему Сатана.
— ! … Слуга покорнейший… ? … ! вашей адской мрачности! … .
— Давно мы с тобой не видались.
— Увы! … ! Я страдал… ! … Я жестоко страдал? Мрачная влажность проникла в стены души моей; гробовая сырость её вторгнулась, как измена, в мозг, и моё воображение, вися неподвижно в сём тяжёлом, мокром, холодном тумане болезненности, мерцало только светом слабым, бледным, дрожащим, неровно мелькающим, похожим на ужасную улыбку рока, поразившего остротою свою добычу, — оно мерцало светом лампады, внесённой рукою гонимого в убийственный воздух ужаса и смрада, заваленной гниющими трупами и хохочущими остовами…
— Что это значит? — воскликнул изумлённый Сатана.
— Это значит! это значит, что у меня был насморк, — отвечал Точкостав.
— Ах ты, сумасброд! — вскричал царь чертей с нетерпением. — Перестанешь ли ты когда-нибудь, или нет, морочить меня своим отвратительным пустословием и говорить со мною точками да этими кучами знаков вопросительных и восклицательных. Я уже несколько раз сказывал тебе, что терпеть их не могу, но теперь для вящей безопасности от скуки и рвоты решаюсь принять в отношении к вам общую, великую, государственную меру…
— Что такое. — спросил встревоженный чёрт.
— Я отменяю, — продолжал Сатана, — уничтожаю формально и навсегда в моих владениях весь романтизм и весь классицизм, потому что как тот, так и другой — сущая бессмыслица.
— Как же теперь будет. — спросил нечистый дух словесности. — Каким слогом будем мы разговаривать с вашею мрачностью. Мы умеем только говорить классически или романтически.
— А я не хочу знать ни того, ни другого! — примолвил Сатана с суровым видом. — Оба эти рода смешны, ни с чем несообразны, безвкусны, уродливы, ложны — ложны, как сам ч`рт! Понимаешь ли. И ежели в том дело, то я сам, моею властию, предпишу вам новый род и новую школу словесности: впер`д имеете вы говорить и писать не классически, не романтически, а шарбалаамбарабурически.
— Шарбалаамбарабурически. — сказал черт.
— Да, шарбалаамбарабурически, — присовокупил Сатана, — то есть писать дельно.
— Писать дельно. — воскликнул великий чёрт словесности в совершенном остолбенении. — Писать дельно. Но мы, ваша мрачность, умеем только писать романтически или классически.
— Писать дельно, говорят тебе! — повторил Сатана с гневом.
Страница 9 из 12
