Посвящается Лео Ларгье. Отрывок из «Воспоминаний» господина де ла Коммандьера, датированный 15 июля 1911 года.
Добавить в моё избранное
21 мин, 28 сек 1978
Мало-помалу о нем забывают.
В 1884 году, если меня не подводит память, он женился на своей кузине д'Аспреваль, которая уже в следующем году умерла при родах. Их сын, граф Сириль, скончался три года тому назад. Мой последний визит в имение Трупье был как раз таки и обусловлен моим желанием отдать ему последний долг. Вот, кстати, штука, заслуживающая упоминания и достаточно зловещая: мои отношения с маркизом всегда были отмечены теми или иными похоронами.
Тогда шел 1908 год. Г-н де Трупье покидал свой замок не чаще, чем папа — Ватикан; но, опасаясь его чудачеств, я уже не искал с ним встречи. Он предстал передо мной во всем совершенстве своей мрачности и странности. Его рафаэлевское лицо вполне могло бы послужить моделью для какой-нибудь фигуративной восковой маски Злобы; да что я говорю! — он весь выглядел воплощением этой Злобы. Сам он относил недавнее несчастье на счет ненасытного коварства сельских жителей и, полагаю, был прав. Покойный молодой граф Сириль, спортсмен и любитель приключений, обожал гонять с ветерком на машине. Нескольких задавленных кур и спаниелей, пары-тройки едва не сбитых местных жителей вполне хватило для того, чтобы его темно-красный автомобиль, который наши конструкторы-кузовщики нарекли двойным фаэтоном, и на котором он носился по макадаму Республики, приобрел в округе дурную славу. Однажды ночью, когда он возвращался в замок, в горло ему вонзилась проволока, натянутая между деревьями, стоявшими по обе стороны от кратчайшей проселочной дороги. Проволока лопнула, благодаря уж и не знаю какому прихотливому Провидению, которое, однако же, в своей защите раненого не зашло дальше этого разрыва. И действительно, за кровоподтеком последовали осложнения. Вкупе с обедненными гуморами этого семейства, которые еще больше подпортил новый родственный брак, они убили всяческую надежду на продолжение рода.
Сколько дворянских колен приходило к этому несчастному концу, к этой жалкой омеге. Савиньен остался один, и, по некоему поразительному совпадению, в крипте также осталось места всего на одну могилу.
Когда все поднялись наверх, г-н де Трупье задержал меня у своего собственного саркофага, и волей-неволей мне пришлось выслушать его сетования. По мере развития этого монолога он возбуждался все больше и больше. Сцена быстро стала откровенно театральной.
Мы находились внутри просторной подземной башни, влажной и ледяной. В ниши ее стен были замурованы гробы, а шаги Савиньена по погребальным плитам отдавались глухими звуками. Он расхаживал взад и вперед. Снабженная решеткой отдушина, проделанная над нами в мощеном полу клироса часовни, проливала на это место сероватый сумрак вроде того, что стоит в любом подземелье; исходивший из кадильницы фимиам вился здесь едва заметной волнистой полосой, словно длинная и живая паутина; его церковный аромат прекрасно сочетался с пещеристым и смертельным запахом тупика. Жалобы маркиза глухо поднимались в атмосфере могилы, бывшей средоточием тишины, и столь же глухо звучали имена усопших, которые он перечислял одно за другим. Я наблюдал, как он бродит в полумраке вокруг ротонды, указывая эпитафии в порядке кончин, беря шевалье, коннетаблей, щитоносцев и командиров полков, камергеров, камерфрау, маршалов, посла, канониссу, егермейстера и графа Сириля в свидетели своего несчастья и клянясь их душам в том, что он за них отомстит, отомстит своим вечным спасением.
Мне тем временем казалось, что я их вижу — всех этих окружающих меня умерших, помещенных в гробы в доспехах или в униформе, в придворном платье либо в мантии сановника ордена Святого Духа. От этого видения мне стало дурно, меня пробил холодный пот, и я постарался как можно скорее погасить порыв маркиза… Наконец его возбуждение спало, сменившись полнейшим ступором. Мы покинули крипту, и в тот же вечер я улизнул, сохранив о г-не де Трупье самое тяжелое впечатление.
Могильный эпизод, при котором я присутствовал, не раз повторялся и после того, как разъехались приезжавшие на похороны гости. Мне стало известно, что г-н де Трупье отныне делит свою жизнь между криптой и мастерской. С озлобленностью на сердце и с наукой в душе он переходил, как поговаривали, из одной в другую, размышляя здесь, работая там, притом что никому не удавалось проникнуть ни в предмет его исступлений, ни в цель его исследований. Он переходил из одной в другую, словно от несказанного сожаления к безрадостной надежде; и дедовское имение, в котором его роду предстояло умереть вместе с ним, никогда еще не выглядело столь скорбным.
Впрочем, это жилище всегда имело унылый вид. Трупье одиннадцатого столетия возвели его на горе, в самом центре своих владений. Представьте себе стоящую посреди мрачного леса темную гигантскую скалу, верхушка которой обтесана в крепость, — именно таков этот замок, заметно возвышающийся над своим основанием. Этот холм, оканчивающийся архитектурной композицией, этот базальт, увенчанный множеством остроконечных башенок, — все это наводит на мысль о циклопических сталагмитах.
В 1884 году, если меня не подводит память, он женился на своей кузине д'Аспреваль, которая уже в следующем году умерла при родах. Их сын, граф Сириль, скончался три года тому назад. Мой последний визит в имение Трупье был как раз таки и обусловлен моим желанием отдать ему последний долг. Вот, кстати, штука, заслуживающая упоминания и достаточно зловещая: мои отношения с маркизом всегда были отмечены теми или иными похоронами.
Тогда шел 1908 год. Г-н де Трупье покидал свой замок не чаще, чем папа — Ватикан; но, опасаясь его чудачеств, я уже не искал с ним встречи. Он предстал передо мной во всем совершенстве своей мрачности и странности. Его рафаэлевское лицо вполне могло бы послужить моделью для какой-нибудь фигуративной восковой маски Злобы; да что я говорю! — он весь выглядел воплощением этой Злобы. Сам он относил недавнее несчастье на счет ненасытного коварства сельских жителей и, полагаю, был прав. Покойный молодой граф Сириль, спортсмен и любитель приключений, обожал гонять с ветерком на машине. Нескольких задавленных кур и спаниелей, пары-тройки едва не сбитых местных жителей вполне хватило для того, чтобы его темно-красный автомобиль, который наши конструкторы-кузовщики нарекли двойным фаэтоном, и на котором он носился по макадаму Республики, приобрел в округе дурную славу. Однажды ночью, когда он возвращался в замок, в горло ему вонзилась проволока, натянутая между деревьями, стоявшими по обе стороны от кратчайшей проселочной дороги. Проволока лопнула, благодаря уж и не знаю какому прихотливому Провидению, которое, однако же, в своей защите раненого не зашло дальше этого разрыва. И действительно, за кровоподтеком последовали осложнения. Вкупе с обедненными гуморами этого семейства, которые еще больше подпортил новый родственный брак, они убили всяческую надежду на продолжение рода.
Сколько дворянских колен приходило к этому несчастному концу, к этой жалкой омеге. Савиньен остался один, и, по некоему поразительному совпадению, в крипте также осталось места всего на одну могилу.
Когда все поднялись наверх, г-н де Трупье задержал меня у своего собственного саркофага, и волей-неволей мне пришлось выслушать его сетования. По мере развития этого монолога он возбуждался все больше и больше. Сцена быстро стала откровенно театральной.
Мы находились внутри просторной подземной башни, влажной и ледяной. В ниши ее стен были замурованы гробы, а шаги Савиньена по погребальным плитам отдавались глухими звуками. Он расхаживал взад и вперед. Снабженная решеткой отдушина, проделанная над нами в мощеном полу клироса часовни, проливала на это место сероватый сумрак вроде того, что стоит в любом подземелье; исходивший из кадильницы фимиам вился здесь едва заметной волнистой полосой, словно длинная и живая паутина; его церковный аромат прекрасно сочетался с пещеристым и смертельным запахом тупика. Жалобы маркиза глухо поднимались в атмосфере могилы, бывшей средоточием тишины, и столь же глухо звучали имена усопших, которые он перечислял одно за другим. Я наблюдал, как он бродит в полумраке вокруг ротонды, указывая эпитафии в порядке кончин, беря шевалье, коннетаблей, щитоносцев и командиров полков, камергеров, камерфрау, маршалов, посла, канониссу, егермейстера и графа Сириля в свидетели своего несчастья и клянясь их душам в том, что он за них отомстит, отомстит своим вечным спасением.
Мне тем временем казалось, что я их вижу — всех этих окружающих меня умерших, помещенных в гробы в доспехах или в униформе, в придворном платье либо в мантии сановника ордена Святого Духа. От этого видения мне стало дурно, меня пробил холодный пот, и я постарался как можно скорее погасить порыв маркиза… Наконец его возбуждение спало, сменившись полнейшим ступором. Мы покинули крипту, и в тот же вечер я улизнул, сохранив о г-не де Трупье самое тяжелое впечатление.
Могильный эпизод, при котором я присутствовал, не раз повторялся и после того, как разъехались приезжавшие на похороны гости. Мне стало известно, что г-н де Трупье отныне делит свою жизнь между криптой и мастерской. С озлобленностью на сердце и с наукой в душе он переходил, как поговаривали, из одной в другую, размышляя здесь, работая там, притом что никому не удавалось проникнуть ни в предмет его исступлений, ни в цель его исследований. Он переходил из одной в другую, словно от несказанного сожаления к безрадостной надежде; и дедовское имение, в котором его роду предстояло умереть вместе с ним, никогда еще не выглядело столь скорбным.
Впрочем, это жилище всегда имело унылый вид. Трупье одиннадцатого столетия возвели его на горе, в самом центре своих владений. Представьте себе стоящую посреди мрачного леса темную гигантскую скалу, верхушка которой обтесана в крепость, — именно таков этот замок, заметно возвышающийся над своим основанием. Этот холм, оканчивающийся архитектурной композицией, этот базальт, увенчанный множеством остроконечных башенок, — все это наводит на мысль о циклопических сталагмитах.
Страница 3 из 7
