Теперь и я начинаю верить в ночные чудеса! Ночь была самая бурная, самая осенняя. Страшный ветер с моря ревел по длинным улицам Петербурга и, казалось, хотел с корнем вырвать Неву и разметать ее по воздуху. Облака быстро протекали перед бледною луной, которая сквозь туманную их пелену являла только вид светлого пятна без очертания. По временам крупные капли дождя с силою ударяли в стекла моих окон. Мы сидели вдвоем перед камином, один молодой поэт и я.
Добавить в моё избранное
47 мин, 29 сек 8255
Обезглавив все свое царство, он вовсе не раскаивался в этом ужасном поступке, и когда мой незабвенный наставник возвратил ему подданных, султан всего более радовался тому, что они возвращены ему без голов. Однако ж при расставании он сказал ему со вздохом:«Увы! теперь моим голкондцам не из чего даже бросать высшие взгляды. Ну, да они народ смышленый и, спохватясь, что у них нет голов, наверное, придумают средство стрелять высшими взглядами из сапога».
Показывать ли вам еще разные другие редкости моего кабинета, головы, называемые плавильными печами, с умом белокаленым, на который всякое брошенное понятие мигом испаряется в газ, и вы видите от него только туман, мглу, умозрение; головы-насосы, с умом из грецкой губки, которою вбирают они в себя всякие чужие мысли: наполнившись ими, они выжимают их в грязный ушат своей прозы, чтоб опять вбирать другие мысли и сделать из них то же употребление; головы-веретена, которые бесконечно навивают одну и ту же идею; головы-шампанские рюмки, которые без всякой видимой цели быстро пускают со дна искры пьяного газа и пенятся шумным слогом; головы-лужи, с студенистым умом, который беспрерывно трясется, — это называют они по-голкондски юмористикой, — ни к чему не способен, ничего не производит, а только если чужая репутация ступит на него неосторожно, он тотчас поглощает ее в свою нечистую бездну или забрызгивает своею грязью; головы-мешки, которые, выбросив из себя мысли, насыпаются фактами; головы-волынки, на которых играют похвалу только всем глупостям; головы-туфли, головы-веретела, барабаны, термометры, крысы, и прочая, и про чая. Я думаю, вы утомились их осмотром и ожидаете от меня новых доказательств моего искусства. Собираю все мои головы в корзины и высыпаю их перед вами на средину залы.
Вы имеете перед собою огромную груду голов разного разбора и свойства; груду голов сваленных, перемешанных, перепутанных, опрокинутых, теснящих, давящих одна другую, — точный образ благоустроенного и просвещенного общества или кучи яиц. Что из них сделать? К чему годятся людские головы. Из туловища можно сделать важного человека; из головы — ничего. Вот три большие колпака: прошу посмотреть — в них ничего нет! Из этой груды беру три головы — три какие-нибудь — для меня все равно: одну, например, из «балаганов» другую из«мортир» третью из«плавильных печей». Каждую из них накрываю одним колпаком.
Все вы изволили видеть, что под каждый колпак положил я по одной голове; теперь назначьте сами, под которым колпаком должны эти три головы очутиться: под первым, под вторым или под третьим. Под вторым? Извольте! Поднимаю второй колпак: вот все три головы под одним колпаком… Ах, да это не головы! Это — книги. Головы превратились в книги. Какое странное явление! Так из людских голов можно по крайней мере делать книги? Кому угодно раскрыть эти толстые, прекрасные сочинения и посмотреть их содержание? Вы помните, что я взял три головы: в одной из них ум, наряженный паяцем, прыгал по тоненькой идее, натянутой в виде каната; другая стреляла высшими взглядами; третья, с умом белокаленым, мигом превращала понятия в пар, в туман. Поэтому если я не подменил голов благовременно приготовленными книгами, если я действительно в состоянии делать чудные превращения, эти три книги должны соединить в себе свойства трех умов, вынутых мною на выдержку из груды. Милостивые государи.
Позвольте спросить… нет ли здесь между вами читателя.
Никто не откликается. Вот это досадно! Кто ж будет читать книгу, которую мы состряпали. Господа! скажите по совести… не стыдитесь… кто из вас читатель? Нет ни одного? — Есть один… Я читатель.
— Ах, как вы нас обрадовали! Великодушный человек. Благосклонный читатель, пожалуйте сюда поближе; благоволите прочитать почтенному собранию заглавие этого сочинения.
— «История судеб человеческих»…
— «История судеб человеческих»? Какое замысловатое заглавие! Эти голкондские головы как будто нарочно созданы для заглавий. Загляните теперь в содержание: вы найдете там и пляску на одной идее, и высшие взгляды, и туман, и разные разности, о которых и говорить нечего в такой честной и благородной компании. Ну, что, есть ли. Есть! Тем лучше. Видите, что я не обманываю. Кто хочет купить у меня эту «Историю»? Господа, не угодно ли — подписываться на эту любопытную историю? Теперь у меня только один экземпляр; но вы видите, какая здесь куча голов: все это литература. я в минуту сделаю из любой головы точно такую же историю. Прошу подписываться! Кто желает. Никто. Так надо приняться за другой фокус. Прикажите же теперь сами, что должен я сделать из этой истории. Сударыня, что вам угодно, чтоб я из нее сделал.
— Роман.
— Хорошо. А вы, почтенный и добродетельный муж, что желаете из нее сделать? — Нравоучение.
— Очень хорошо! А вы, прекрасный юноша? — Портфель с деньгами.
— Бесподобно! Я получил от вас три различные требования; но всех их невозможно вдруг исполнить: одно даже совершенно неудобоисполнимо.
Показывать ли вам еще разные другие редкости моего кабинета, головы, называемые плавильными печами, с умом белокаленым, на который всякое брошенное понятие мигом испаряется в газ, и вы видите от него только туман, мглу, умозрение; головы-насосы, с умом из грецкой губки, которою вбирают они в себя всякие чужие мысли: наполнившись ими, они выжимают их в грязный ушат своей прозы, чтоб опять вбирать другие мысли и сделать из них то же употребление; головы-веретена, которые бесконечно навивают одну и ту же идею; головы-шампанские рюмки, которые без всякой видимой цели быстро пускают со дна искры пьяного газа и пенятся шумным слогом; головы-лужи, с студенистым умом, который беспрерывно трясется, — это называют они по-голкондски юмористикой, — ни к чему не способен, ничего не производит, а только если чужая репутация ступит на него неосторожно, он тотчас поглощает ее в свою нечистую бездну или забрызгивает своею грязью; головы-мешки, которые, выбросив из себя мысли, насыпаются фактами; головы-волынки, на которых играют похвалу только всем глупостям; головы-туфли, головы-веретела, барабаны, термометры, крысы, и прочая, и про чая. Я думаю, вы утомились их осмотром и ожидаете от меня новых доказательств моего искусства. Собираю все мои головы в корзины и высыпаю их перед вами на средину залы.
Вы имеете перед собою огромную груду голов разного разбора и свойства; груду голов сваленных, перемешанных, перепутанных, опрокинутых, теснящих, давящих одна другую, — точный образ благоустроенного и просвещенного общества или кучи яиц. Что из них сделать? К чему годятся людские головы. Из туловища можно сделать важного человека; из головы — ничего. Вот три большие колпака: прошу посмотреть — в них ничего нет! Из этой груды беру три головы — три какие-нибудь — для меня все равно: одну, например, из «балаганов» другую из«мортир» третью из«плавильных печей». Каждую из них накрываю одним колпаком.
Все вы изволили видеть, что под каждый колпак положил я по одной голове; теперь назначьте сами, под которым колпаком должны эти три головы очутиться: под первым, под вторым или под третьим. Под вторым? Извольте! Поднимаю второй колпак: вот все три головы под одним колпаком… Ах, да это не головы! Это — книги. Головы превратились в книги. Какое странное явление! Так из людских голов можно по крайней мере делать книги? Кому угодно раскрыть эти толстые, прекрасные сочинения и посмотреть их содержание? Вы помните, что я взял три головы: в одной из них ум, наряженный паяцем, прыгал по тоненькой идее, натянутой в виде каната; другая стреляла высшими взглядами; третья, с умом белокаленым, мигом превращала понятия в пар, в туман. Поэтому если я не подменил голов благовременно приготовленными книгами, если я действительно в состоянии делать чудные превращения, эти три книги должны соединить в себе свойства трех умов, вынутых мною на выдержку из груды. Милостивые государи.
Позвольте спросить… нет ли здесь между вами читателя.
Никто не откликается. Вот это досадно! Кто ж будет читать книгу, которую мы состряпали. Господа! скажите по совести… не стыдитесь… кто из вас читатель? Нет ни одного? — Есть один… Я читатель.
— Ах, как вы нас обрадовали! Великодушный человек. Благосклонный читатель, пожалуйте сюда поближе; благоволите прочитать почтенному собранию заглавие этого сочинения.
— «История судеб человеческих»…
— «История судеб человеческих»? Какое замысловатое заглавие! Эти голкондские головы как будто нарочно созданы для заглавий. Загляните теперь в содержание: вы найдете там и пляску на одной идее, и высшие взгляды, и туман, и разные разности, о которых и говорить нечего в такой честной и благородной компании. Ну, что, есть ли. Есть! Тем лучше. Видите, что я не обманываю. Кто хочет купить у меня эту «Историю»? Господа, не угодно ли — подписываться на эту любопытную историю? Теперь у меня только один экземпляр; но вы видите, какая здесь куча голов: все это литература. я в минуту сделаю из любой головы точно такую же историю. Прошу подписываться! Кто желает. Никто. Так надо приняться за другой фокус. Прикажите же теперь сами, что должен я сделать из этой истории. Сударыня, что вам угодно, чтоб я из нее сделал.
— Роман.
— Хорошо. А вы, почтенный и добродетельный муж, что желаете из нее сделать? — Нравоучение.
— Очень хорошо! А вы, прекрасный юноша? — Портфель с деньгами.
— Бесподобно! Я получил от вас три различные требования; но всех их невозможно вдруг исполнить: одно даже совершенно неудобоисполнимо.
Страница 11 из 13
