Теперь и я начинаю верить в ночные чудеса! Ночь была самая бурная, самая осенняя. Страшный ветер с моря ревел по длинным улицам Петербурга и, казалось, хотел с корнем вырвать Неву и разметать ее по воздуху. Облака быстро протекали перед бледною луной, которая сквозь туманную их пелену являла только вид светлого пятна без очертания. По временам крупные капли дождя с силою ударяли в стекла моих окон. Мы сидели вдвоем перед камином, один молодой поэт и я.
Добавить в моё избранное
47 мин, 29 сек 8238
Не оставалось более никакого сомнения, что в залах Александра Филипповича Смирдина происходит что-то необычайное — собрание — быть может, бал — или по крайней мере свадьба. По мере того, как мы подвигались вперед, форма экипажей и упряжи, наружность лошадей, кучеров, лакеев более и более приводили меня в недоумение: это были по большей части старинные рыдваны, кареты и линейки готического фасона с дивными украшениям, кони непомерной величины в сбруях прошедшего столетия, люди тощие, длинные, бледные, в допотопных ливреях и с ужасными усами. Я обратил внимание моего спутника на это странное обстоятельство: он посмотрел и вздрогнул. Уста его дрожали.
— Чего вы перепугались? — спросил я.
— Ничего! — бодро отвечал поэт. — Ничего, так, — прибавил он спустя несколько мгновений, но уже измененным голосом и схватил меня под руку; я приметил, что он дрожит. — Рок! рок. — продолжал он именно тем голосом, который в стихах своих называл «гробовым». — Пойдемте! Нечего делать… Пойдемте, это собрание относится к одному из нас. Я и забыл, что обещал быть в нем сегодня!
И, говоря это, он сильно жал мою руку и увлекал меня ко входу в освещенный дом.
— Так что же оно значит? — спросил я, несколько встревоженный его отчаянным тоном.
— Увидите! Увидите! Это любопытно. очень любопытно. это поучительно. Вы узнаете много нового. Мне обещали открыть одну великую тайну…
— Кто обещал? — Кто! — воскликнул он печально. — Кто. Тот, кому оно как нельзя лучше известно. Тот, кто… Не спрашивайте, ради бога! Вы его увидите сами.
— Да кто же эти люди? Откуда эти уродливые экипажи? — Кто эти люди. Разумеется, петербургские жители. Мало ли в городе старинных экипажей. Вы видите, что между ними есть и новые кареты. Посмотрите, какая щегольская коляска! Эй, кучер. чья коляска?
Кучер назвал одного из известнейших поэтов наших.
— Видите ли. и он здесь! Пойдем скорее.
Ответ кучера несколько успокоил меня. Любопытство мое возбуждено было в высочайшей степени, тем более что я ничего не слыхал о приготовлениях к этому празднику и что он был для меня совершенною нечаянностью. Правда, место, где он происходил, и имя, которое только что я услышал, заставляли думать, что это должно быть литературное собрание, а в моей частной философии есть коренное правило никогда не купаться в море между акулами и не бывать в подобных собраниях — два места, где, того и гляди, отхватят вам ногу острыми зубами или кусок доброго имени дружеским поцелуем; но на этот раз я готов был впервые в жизни нарушить мудрое правило, чтобы узнать причину столь многочисленного ночного конгресса. Мы взошли на подъезд, который был ярко освещен и покрыт теснившимся народом. В дверях стояли два человека: они, казалось, раздавали билеты входящим, и один из них громко повторял: «Пожалуйте, господа; пожалуйте скорее; представление начинается».
— Представление? — вскричал я. — Что это значит? Какое представление? — Да, да! представление! — отвечал поэт дрожащим голосом. — Я давно уже получил приглашение.
— Да кто же здесь дает представление после полуночи? — спросил я довольно громко.
Вопрос мой, видно, был услышан одним из раздававших билеты, потому что он оборотился ко мне и сказал с важностью:
— Синьор Маладетти Морто, первый волшебник и механик его величества короля кипрского и иерусалимского, будет иметь честь показывать различные превращения… Пожалуйте, господа! пожалуйте скорее! представление начинается!
Говоря это, он почти насильно сунул нам в руку два билета, и толпа, теснившаяся сзади, втолкнула нас в двери. Это имя, признаться, несколько зловещее, страшное лицо и хриплый голос раздавателя билетов, странные фигуры, которые нас окружали в сенях и всходили с нами по лестнице, все это способно было внушить некоторый страх и самому храброму. Я сообщил сомнения свои поэту и не решался идти далее. Он засмеялся над моей трусостью, но каким-то глухим, отчаянным смехом, и опять потащил меня по лестнице. Не скрываюсь, что в это время любопытство мое совершенно пропало и только ложный стыд заставил меня повиноваться моему спутнику. Мы достигли входа в книжный магазин. Здесь два другие человека переменили у нас билеты и просили идти далее. У дверей первой залы не было никого: мы вошли без всяких обрядов; никто не потребовал с нас платы за вход, и это меня удивило еще более. Зала была освещена множеством кенкетов, уставлена во всю длину частыми рядами стульев, и по крайней мере три четверти их заняты были посетителями обоего пола. Книги с прилавков были убраны, и все шкафы завешены красными занавесами. Огромный занавес такого же цвета закрывал всю глубину залы со стороны Конюшенной улицы. Перед ним находился длинный стол, на котором в разных местах стояли инструменты и ящики. За столом важно расхаживал человек в черном фраке и по временам отдавал приказания служителям.
— Чего вы перепугались? — спросил я.
— Ничего! — бодро отвечал поэт. — Ничего, так, — прибавил он спустя несколько мгновений, но уже измененным голосом и схватил меня под руку; я приметил, что он дрожит. — Рок! рок. — продолжал он именно тем голосом, который в стихах своих называл «гробовым». — Пойдемте! Нечего делать… Пойдемте, это собрание относится к одному из нас. Я и забыл, что обещал быть в нем сегодня!
И, говоря это, он сильно жал мою руку и увлекал меня ко входу в освещенный дом.
— Так что же оно значит? — спросил я, несколько встревоженный его отчаянным тоном.
— Увидите! Увидите! Это любопытно. очень любопытно. это поучительно. Вы узнаете много нового. Мне обещали открыть одну великую тайну…
— Кто обещал? — Кто! — воскликнул он печально. — Кто. Тот, кому оно как нельзя лучше известно. Тот, кто… Не спрашивайте, ради бога! Вы его увидите сами.
— Да кто же эти люди? Откуда эти уродливые экипажи? — Кто эти люди. Разумеется, петербургские жители. Мало ли в городе старинных экипажей. Вы видите, что между ними есть и новые кареты. Посмотрите, какая щегольская коляска! Эй, кучер. чья коляска?
Кучер назвал одного из известнейших поэтов наших.
— Видите ли. и он здесь! Пойдем скорее.
Ответ кучера несколько успокоил меня. Любопытство мое возбуждено было в высочайшей степени, тем более что я ничего не слыхал о приготовлениях к этому празднику и что он был для меня совершенною нечаянностью. Правда, место, где он происходил, и имя, которое только что я услышал, заставляли думать, что это должно быть литературное собрание, а в моей частной философии есть коренное правило никогда не купаться в море между акулами и не бывать в подобных собраниях — два места, где, того и гляди, отхватят вам ногу острыми зубами или кусок доброго имени дружеским поцелуем; но на этот раз я готов был впервые в жизни нарушить мудрое правило, чтобы узнать причину столь многочисленного ночного конгресса. Мы взошли на подъезд, который был ярко освещен и покрыт теснившимся народом. В дверях стояли два человека: они, казалось, раздавали билеты входящим, и один из них громко повторял: «Пожалуйте, господа; пожалуйте скорее; представление начинается».
— Представление? — вскричал я. — Что это значит? Какое представление? — Да, да! представление! — отвечал поэт дрожащим голосом. — Я давно уже получил приглашение.
— Да кто же здесь дает представление после полуночи? — спросил я довольно громко.
Вопрос мой, видно, был услышан одним из раздававших билеты, потому что он оборотился ко мне и сказал с важностью:
— Синьор Маладетти Морто, первый волшебник и механик его величества короля кипрского и иерусалимского, будет иметь честь показывать различные превращения… Пожалуйте, господа! пожалуйте скорее! представление начинается!
Говоря это, он почти насильно сунул нам в руку два билета, и толпа, теснившаяся сзади, втолкнула нас в двери. Это имя, признаться, несколько зловещее, страшное лицо и хриплый голос раздавателя билетов, странные фигуры, которые нас окружали в сенях и всходили с нами по лестнице, все это способно было внушить некоторый страх и самому храброму. Я сообщил сомнения свои поэту и не решался идти далее. Он засмеялся над моей трусостью, но каким-то глухим, отчаянным смехом, и опять потащил меня по лестнице. Не скрываюсь, что в это время любопытство мое совершенно пропало и только ложный стыд заставил меня повиноваться моему спутнику. Мы достигли входа в книжный магазин. Здесь два другие человека переменили у нас билеты и просили идти далее. У дверей первой залы не было никого: мы вошли без всяких обрядов; никто не потребовал с нас платы за вход, и это меня удивило еще более. Зала была освещена множеством кенкетов, уставлена во всю длину частыми рядами стульев, и по крайней мере три четверти их заняты были посетителями обоего пола. Книги с прилавков были убраны, и все шкафы завешены красными занавесами. Огромный занавес такого же цвета закрывал всю глубину залы со стороны Конюшенной улицы. Перед ним находился длинный стол, на котором в разных местах стояли инструменты и ящики. За столом важно расхаживал человек в черном фраке и по временам отдавал приказания служителям.
Страница 2 из 13
