Теперь и я начинаю верить в ночные чудеса! Ночь была самая бурная, самая осенняя. Страшный ветер с моря ревел по длинным улицам Петербурга и, казалось, хотел с корнем вырвать Неву и разметать ее по воздуху. Облака быстро протекали перед бледною луной, которая сквозь туманную их пелену являла только вид светлого пятна без очертания. По временам крупные капли дождя с силою ударяли в стекла моих окон. Мы сидели вдвоем перед камином, один молодой поэт и я.
Добавить в моё избранное
47 мин, 29 сек 8241
В восточных государствах эти вещи случаются почти ежедневно. В правосудном гневе своем мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум явился столь неумолимым, что, когда по обезглавлении всего государства предстали перед него с донесением два его палача, он приказал, чтобы и они срубили друг другу головы, что и было исполнено со всею надлежащею строгостью. Будучи на другой день без завтрака и без подданных — во всей Голконде оставались в живых только мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум и мой незабвенный учитель Джироламо-Франческо-Джакомо-Антонио-Бонавентура Пинетти — он наименовал последнего своим первым поваром, камердинером, евнухом, секретарем, казначеем, визирем, комендантом всех морских и сухопутных сил и единым другом; и трое суток жили они очень весело. Султан царствовал в пустом государстве со славою, мой наставник управлял на славу пустым государством; оба они начинали уже прославляться в Африке, как однажды зашел у них любопытный разговор.
— Мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум! — воскликнул Пинетти.
— Что, мой любезный Пинетти? — воскликнул султан.
— Вы вчера изволили лестно отзываться о моем управлении.
— Я очень доволен твоим усердием. Моя Голконда явно приходит в цветущее состояние. Но скажи мне, пожалуй, как ты это делаешь? — Посредством политической экономии, мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум.
— Политической экономии? — повторил мудрый султан. — Что это за чертовщина? — Это наука, нарочно выдуманная у нас на Западе для обогащения пустых государств посредством разных пустяков.
— Так у нас есть и такая наука? — вскричал изумленный султан. — Аллах велик, мой любезный Пинетти!
— Очень велик, — отвечал Пинетти. — При помощи этой удивительной науки три великие промышленности, сельское хозяйство, ремесленность и торговля, оказывают неимоверные успехи в торжественных речах и книгах, так что в три дня любой народ может сделаться необыкновенно богатым по теории, умирая с голоду в практике. Великие истины этой науки, которые быстро и успешно распространяю я в Голконде…
— Вот этим я не совсем доволен, мой любезный Пинетти. Я не люблю истин, и в особенности великих.
— Мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум! истины этой науки только баснословные истины; да притом так называемые великие истины вредны тогда только, когда они могут закрадываться в головы; а так как вы благоразумною и решительною мерой изволили устранить навсегда это неудобство…
— И то правда! Ну, так очень рад, что великие истины политической экономии быстро и успешно распространяются вне голов. Однако ж скажи мне, кто, собственно, им верит у нас, если они так успешно и быстро распространяются? — Никто, мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум.
— Жалую тебе за это почетную шубу! — вскричал султан в восхищении.
— Вообще все идет так прекрасно, — продолжал Пинотти, — что наша политическая система найдет себе подражателей на всем Востоке и ваше имя как первого ее изобретателя будет вечно жить в потомстве. О, эта система производит сильное, удивительное впечатление во всей Африке! Вы одним ударом опрокинули все прежние политические теории и открыли новую, удивительно простую и ясную. Одного только недостает в этой чудесной системе: сегодня поутру я, как ваш верховный визирь, чтобы показать всю энергию моей администрации, признал необходимым, как у нас говорится, frapper quelques grands coups d'etat, то есть для примера отколотить кого-нибудь по пятам; и…
— Что ж? — вскричал султан.
— Некого колотить, — отвечал мой учитель, скромно потупив глаза.
— Досадно! — сказал мудрый султан. — За все твои не обыкновенные подвиги я от души желал бы доставить тебе это истинно визирское удовольствие, тем более что и мера сама по себе спасительна: но как же быть теперь? Откуда взять для тебя пят pour frapper de grands coups d'etat, как у вас говорится? Не хочешь ли употребить на это твои собственные. Я сам готов взять палку и для примера отвалять тебя на славу.
— Я счел бы себя счастливейшим из людей… — отвечал мой наставник в некотором затруднении, — но… но боюсь…
— Чего боишься? — Того, что эта мера может быть непонята, перетолкована неблагонамеренно… Скажут, что мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум собственноручно изволил наказывать своего визиря за разные несообразности, что дела у нас идут дурно, что политическая экономия никуда не годится…
— Правда, правда! — вскричал султан. — Ты прав, Пинетти! Вы удивительно мудрый и дальновидный человек! Сам Гарун-аль-Рашид не имел такого остроумного визиря. Но как же быть с пятами, которые, как я сам знаю, необходимо нужны тебе для успешного хода нашей восточной администрации? Было у меня несколько карманников, позоривших всю мою голкондскую литературу… Как жаль, что я велел их обезглавить вместе с прочими! Я бы теперь с удовольствием предоставил их тебе, чтобы ты порядком отколотил их по пятам для примера всей африканской пустыни.
— Мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум! — воскликнул Пинетти.
— Что, мой любезный Пинетти? — воскликнул султан.
— Вы вчера изволили лестно отзываться о моем управлении.
— Я очень доволен твоим усердием. Моя Голконда явно приходит в цветущее состояние. Но скажи мне, пожалуй, как ты это делаешь? — Посредством политической экономии, мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум.
— Политической экономии? — повторил мудрый султан. — Что это за чертовщина? — Это наука, нарочно выдуманная у нас на Западе для обогащения пустых государств посредством разных пустяков.
— Так у нас есть и такая наука? — вскричал изумленный султан. — Аллах велик, мой любезный Пинетти!
— Очень велик, — отвечал Пинетти. — При помощи этой удивительной науки три великие промышленности, сельское хозяйство, ремесленность и торговля, оказывают неимоверные успехи в торжественных речах и книгах, так что в три дня любой народ может сделаться необыкновенно богатым по теории, умирая с голоду в практике. Великие истины этой науки, которые быстро и успешно распространяю я в Голконде…
— Вот этим я не совсем доволен, мой любезный Пинетти. Я не люблю истин, и в особенности великих.
— Мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум! истины этой науки только баснословные истины; да притом так называемые великие истины вредны тогда только, когда они могут закрадываться в головы; а так как вы благоразумною и решительною мерой изволили устранить навсегда это неудобство…
— И то правда! Ну, так очень рад, что великие истины политической экономии быстро и успешно распространяются вне голов. Однако ж скажи мне, кто, собственно, им верит у нас, если они так успешно и быстро распространяются? — Никто, мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум.
— Жалую тебе за это почетную шубу! — вскричал султан в восхищении.
— Вообще все идет так прекрасно, — продолжал Пинотти, — что наша политическая система найдет себе подражателей на всем Востоке и ваше имя как первого ее изобретателя будет вечно жить в потомстве. О, эта система производит сильное, удивительное впечатление во всей Африке! Вы одним ударом опрокинули все прежние политические теории и открыли новую, удивительно простую и ясную. Одного только недостает в этой чудесной системе: сегодня поутру я, как ваш верховный визирь, чтобы показать всю энергию моей администрации, признал необходимым, как у нас говорится, frapper quelques grands coups d'etat, то есть для примера отколотить кого-нибудь по пятам; и…
— Что ж? — вскричал султан.
— Некого колотить, — отвечал мой учитель, скромно потупив глаза.
— Досадно! — сказал мудрый султан. — За все твои не обыкновенные подвиги я от души желал бы доставить тебе это истинно визирское удовольствие, тем более что и мера сама по себе спасительна: но как же быть теперь? Откуда взять для тебя пят pour frapper de grands coups d'etat, как у вас говорится? Не хочешь ли употребить на это твои собственные. Я сам готов взять палку и для примера отвалять тебя на славу.
— Я счел бы себя счастливейшим из людей… — отвечал мой наставник в некотором затруднении, — но… но боюсь…
— Чего боишься? — Того, что эта мера может быть непонята, перетолкована неблагонамеренно… Скажут, что мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум собственноручно изволил наказывать своего визиря за разные несообразности, что дела у нас идут дурно, что политическая экономия никуда не годится…
— Правда, правда! — вскричал султан. — Ты прав, Пинетти! Вы удивительно мудрый и дальновидный человек! Сам Гарун-аль-Рашид не имел такого остроумного визиря. Но как же быть с пятами, которые, как я сам знаю, необходимо нужны тебе для успешного хода нашей восточной администрации? Было у меня несколько карманников, позоривших всю мою голкондскую литературу… Как жаль, что я велел их обезглавить вместе с прочими! Я бы теперь с удовольствием предоставил их тебе, чтобы ты порядком отколотил их по пятам для примера всей африканской пустыни.
Страница 5 из 13
