Кто ещё помнит такой вид семечек, которые лет десять-двенадцать назад продавались на каждом углу? Длинные, с почти острыми кончиками, не сплошь черные, как теперь, а млечно-белые, покрытые продольными черными полосами разной ширины, как маленькие зебры? Что до Филиппова, так он таких семечек вообще лет двадцать не видел.
Добавить в моё избранное
39 мин, 31 сек 19261
— в его вопросе не скрывалось разочарования. Одноглазая старуха печально взглянула на Филиппова, её соседка тяжело вздохнула.
— Померла она, милый. Не верится даже — пришла домой, легла на диван — и померла. Соседи и доктор сказали…
Филиппов всегда любил людей. Но не очень сильно. Пришлось немного пересилить себя.
— Да вы что! — возопил он с чрезмерным напором, вложив в него, впрочем, больше горечь он внезапного срыва планов, чем горе по едва знакомой старушенции. — Как же так? — Старая была, вот и вышло так, — сокрушилась одноглазая.
— А мне соседи сказали, что Райка пришла домой поздней обычного — от внука возвращалась, несла чёрный пакет. Видно, тяжело ей стало, зацепилась за порог в подъезде, и грохнулась, прости господи, — скорбно подняла глаза в серенькое небо третья бабка. — Приспичило ей по темени дворами мотаться. Как будто погнал кто! Тьфу!
Филиппов, несмотря на возражения разума, почему-то понял, что вероятной причиной беды была его просьба принести книжку. Дома у Раисы книжек не нашлось, вот она и пошла. Жадная старуха. Спешила получить легкие деньги. Эх…
— А я слышала, пакет был красный, — заявила одноглазая, почему-то насупившись.
— Не может быть! — дружным дуэтом возразили двое других. — Говорили же…
И вдруг смолкли. Третья старушка, уперев в асфальт трость, обратилась к Филиппову:
— Покупать будешь?
Как же обидно, что все сорвалось! Бедная баба Рая! Ладно, обойдемся тем, что есть.
Он скакал по ступенькам вверх, как гигантский кузнечик. Чуть не стукнулся в выступ мусоропровода и еле удержался от желания высыпать содержимое кульков туда, сразу, чтобы освободить главное от ненужного мусора. От аналогичной субстанции он освободил и свою голову — ну и что, что шеф требует месячный отчет к послезавтра, это мелочь, успеется. В его руках сейчас, быть может, такие бумаги, которые станут в разы важнее всех отчетов в мире.
Дома, развернув пару невзрачных листочков, он сел на кухонный табурет и отдышался, глядя в окно. Нарочито не опуская глаз, сунул листки под столешницу, медленно перетасовал. Вытянул первый.
«Насекомое ниже человека. Оно не смеет ему докучать. Если какая-нибудь муха влетит в дом, не бегай за ней по комнатам, не швыряй в неё тапком и не злись понапрасну. Открой окно и немного подожди, пока она не вылетит на свежесть и свет, покинув дом. Глупая муха, не сделавшая этого, понесет заслуженную кару. Её ждет мушиная комната.»
Нет нужды объяснять — такие места есть в каждом квартале. Изловленную муху запустят в комнату запрут за ней люк. Муха хочет ощупать и обнюхать все и сразу, найти грязь и разнести её повсюду, докуда только долетит. Но её ждет разочарование: в комнате лишь пол, потолок и голые, без окон, стены. Мерзкая летунья будет надеяться на доступ к скверне, но и час, два, и три будет лишь злобно и алчуще зудеть, не находя нигде ни места для себя, ни человека, чтобы навредить ему. Когда она устанет биться из угла в угол, присядет отдохнуть, та плоскость, куда она сядет, завибрирует, сгоняя её с места. То же повторится снова и снова, а через небольшое время стены комнаты начнут плавно сдвигаться, оставляя мерзавке все меньше простора.
Муха не понимает, что происходит, стремится вылететь на воздух — но тока воздуха нет. Хочет метнуться в более широкую часть комнаты — но и та сжимается все заметней. Вот от комнаты осталась узкая щель — и тогда начинают сдвигаться пол и потолок. Насекомое понимает, что попало в западню, но не бросает надежд вырваться на волю. Какая тщетность! Да, муха хочет жить! Что мешало ей не мешать людям? Плоскости сближаются, она уже не может поворачивать, с каждой секундой стучит в них беспомощным комочком, ударяясь все чаще и больнее Уже вопит, елозя крыльями о беспощадные равнодушные стенки, вдоль которых она привыкла носиться. Но больше она не летунья. В одном углу комнаты есть выход тонкой трубочки, по которой можно слушать её последние метания. Услышать все, до толстой зудящей ноты, до последнего выдающего живую тварь писка, что громче привычного в разы! И до краткого сочного хруста, который даст тебе покой. Она заплатит за вред, что причинила, хоть и не осознает это по-настоящему. Но такова её участь. Справедливость должна восторжествовать«.»
— Это что-то новенькое, — растерянно пробормотал Филиппов и, не желая делать поспешных выводов, взялся за оставшийся листок.
— Опять картинки! Ну, вроде, нормальные.
Снова новое — какой-то песенник, судя по рисункам и текстам — детский. Кудрявый мальчик с серьёзным, сосредоточенным лицом читал толстую книгу. Над изображением — строфы песенки про Ленина.
«Октябрятская, надо же» — накатило на мужчину облегчение. Впервые попалось что-то знакомое и родное. Настоящее. На обороте, не считая уже привычных красных полос, тоже были простенькие стишки…
Точнее, всего одна строфа. Из одинаковых строчек.
— Померла она, милый. Не верится даже — пришла домой, легла на диван — и померла. Соседи и доктор сказали…
Филиппов всегда любил людей. Но не очень сильно. Пришлось немного пересилить себя.
— Да вы что! — возопил он с чрезмерным напором, вложив в него, впрочем, больше горечь он внезапного срыва планов, чем горе по едва знакомой старушенции. — Как же так? — Старая была, вот и вышло так, — сокрушилась одноглазая.
— А мне соседи сказали, что Райка пришла домой поздней обычного — от внука возвращалась, несла чёрный пакет. Видно, тяжело ей стало, зацепилась за порог в подъезде, и грохнулась, прости господи, — скорбно подняла глаза в серенькое небо третья бабка. — Приспичило ей по темени дворами мотаться. Как будто погнал кто! Тьфу!
Филиппов, несмотря на возражения разума, почему-то понял, что вероятной причиной беды была его просьба принести книжку. Дома у Раисы книжек не нашлось, вот она и пошла. Жадная старуха. Спешила получить легкие деньги. Эх…
— А я слышала, пакет был красный, — заявила одноглазая, почему-то насупившись.
— Не может быть! — дружным дуэтом возразили двое других. — Говорили же…
И вдруг смолкли. Третья старушка, уперев в асфальт трость, обратилась к Филиппову:
— Покупать будешь?
Как же обидно, что все сорвалось! Бедная баба Рая! Ладно, обойдемся тем, что есть.
Он скакал по ступенькам вверх, как гигантский кузнечик. Чуть не стукнулся в выступ мусоропровода и еле удержался от желания высыпать содержимое кульков туда, сразу, чтобы освободить главное от ненужного мусора. От аналогичной субстанции он освободил и свою голову — ну и что, что шеф требует месячный отчет к послезавтра, это мелочь, успеется. В его руках сейчас, быть может, такие бумаги, которые станут в разы важнее всех отчетов в мире.
Дома, развернув пару невзрачных листочков, он сел на кухонный табурет и отдышался, глядя в окно. Нарочито не опуская глаз, сунул листки под столешницу, медленно перетасовал. Вытянул первый.
«Насекомое ниже человека. Оно не смеет ему докучать. Если какая-нибудь муха влетит в дом, не бегай за ней по комнатам, не швыряй в неё тапком и не злись понапрасну. Открой окно и немного подожди, пока она не вылетит на свежесть и свет, покинув дом. Глупая муха, не сделавшая этого, понесет заслуженную кару. Её ждет мушиная комната.»
Нет нужды объяснять — такие места есть в каждом квартале. Изловленную муху запустят в комнату запрут за ней люк. Муха хочет ощупать и обнюхать все и сразу, найти грязь и разнести её повсюду, докуда только долетит. Но её ждет разочарование: в комнате лишь пол, потолок и голые, без окон, стены. Мерзкая летунья будет надеяться на доступ к скверне, но и час, два, и три будет лишь злобно и алчуще зудеть, не находя нигде ни места для себя, ни человека, чтобы навредить ему. Когда она устанет биться из угла в угол, присядет отдохнуть, та плоскость, куда она сядет, завибрирует, сгоняя её с места. То же повторится снова и снова, а через небольшое время стены комнаты начнут плавно сдвигаться, оставляя мерзавке все меньше простора.
Муха не понимает, что происходит, стремится вылететь на воздух — но тока воздуха нет. Хочет метнуться в более широкую часть комнаты — но и та сжимается все заметней. Вот от комнаты осталась узкая щель — и тогда начинают сдвигаться пол и потолок. Насекомое понимает, что попало в западню, но не бросает надежд вырваться на волю. Какая тщетность! Да, муха хочет жить! Что мешало ей не мешать людям? Плоскости сближаются, она уже не может поворачивать, с каждой секундой стучит в них беспомощным комочком, ударяясь все чаще и больнее Уже вопит, елозя крыльями о беспощадные равнодушные стенки, вдоль которых она привыкла носиться. Но больше она не летунья. В одном углу комнаты есть выход тонкой трубочки, по которой можно слушать её последние метания. Услышать все, до толстой зудящей ноты, до последнего выдающего живую тварь писка, что громче привычного в разы! И до краткого сочного хруста, который даст тебе покой. Она заплатит за вред, что причинила, хоть и не осознает это по-настоящему. Но такова её участь. Справедливость должна восторжествовать«.»
— Это что-то новенькое, — растерянно пробормотал Филиппов и, не желая делать поспешных выводов, взялся за оставшийся листок.
— Опять картинки! Ну, вроде, нормальные.
Снова новое — какой-то песенник, судя по рисункам и текстам — детский. Кудрявый мальчик с серьёзным, сосредоточенным лицом читал толстую книгу. Над изображением — строфы песенки про Ленина.
«Октябрятская, надо же» — накатило на мужчину облегчение. Впервые попалось что-то знакомое и родное. Настоящее. На обороте, не считая уже привычных красных полос, тоже были простенькие стишки…
Точнее, всего одна строфа. Из одинаковых строчек.
Страница 6 из 12
