Мертвецом я себя чувствовал, вот как. А комната казалась гробом, и хотелось задернуть шторы, чтобы отрезать от себя глупый, ненужный день.
Добавить в моё избранное
30 мин, 36 сек 384
И день-то, к слову, был из таких, в которые только повеситься хорошо: серый, мокрый, унылый. Моросящий дождик смыл с холста осени очарование красок, пейзаж потек, покосился.
Но, чтобы задернуть шторы, нужно было встать, а на это сил у меня не было. Я просто лежал на диване и водил глазами по комнате. Не так уж много вещей исчезло, а все равно сердце ныло от пустоты.
Любил я ее, что ли? Глупости! Просто привык. Дорожил ее ладной фигурой, податливой под руками и словно высеченной из мрамора, когда она мне позировала.
Взгляд наткнулся на часы. Полпятого… Никуда не годится. Я заставил себя встать. Чтобы хоть что-нибудь сделать, закурил — впервые за полгода закурил в комнате, не выходя на балкон. Хорошо! Мне осточертело курить на балконе, вот что.
Сигаретный дым полоснул по горлу ржавым ножом. Я закашлялся и направился на кухню, чтобы нагреть чайник. Кружка крепкого кофе вернет меня к жизни.
Помогло. Когда я с остывшей кружкой и третьей сигаретой в зубах стоял около мольберта, в голове прояснилось.
Не в Катюхе дело, конечно!
А в том, что на свете есть два слова, хуже которых ничего не найдешь.
Запылившийся мольберт…
А Катюха… Катюха — дело десятое.
Она, должно быть, просто почувствовала, как я слабею перед запылившимся мольбертом, и не удержалась от древнего животного стремления избавить стаю от слабака. Толкнуть, добить…
Зло оглядев затянутую дымом квартиру, я решительно распахнул дверь на балкон. Нет уж, превращать жилье в свинарник я не стану. Никто никому не передаст с усмешкой, что Ванька Гранин опустился без своей девчонки.
Мертвенная стылость, убившая золотую осень, вползла в квартиру. Пришлось надеть свитер, но я терпел, пока не застучали зубы, а обои не затрещали, отставая от стен. Все-таки прокуренная квартира — это мерзость. А заодно пускай выветривается цветочный запах ее дурацких духов.
Зазвонил телефон. В ухо ворвался бодрый голос Ленчика:
— Граня, ты уже припудрил носик? Я еду.
— Следи за дорогой, мажор. И оставь надежду подсадить меня на свою гребаную пудру.
— О'кей, нам больше достанется, — согласился он. — Твоя коза готова? — А тут, Ленчик, такое дело… В двух словах не скажешь.
— Граня, все можно сказать в двух словах. «Она залетела». «Она померла». «Она ушла». «Платье порвалось». Ну, что у тебя? — Она ушла.
— Перед самым мероприятием? Не вздумай жалеть о дуре.
— Еще чего!
— Молодец, так держать! Давай, мы уже близко.
Я сунул телефон в карман джинсов и криво усмехнулся. До чего ты довела меня, Катюха, если я забыл про Ленчика? А ведь из-за него-то все и началось…
«Нет, не пойду! А ты — пойдешь, да? Оставишь меня одну? Ваня, ну что ты прилип к нему? Прикольно с ним? Ты уже не мальчик, пора жить чем-то еще, кроме приколов. Денег у него куры не клюют? Но ты не голодаешь… Ваня, он говнюк и пустышка!».
«А ты не пустышка?» — огрызнулся я.
Грубо, конечно… Дальше я хотел сказать, что, может быть, я тоже пустышка — и что в этом страшного, в конце-то концов? Каждый живет по-своему — имеет право жить по-своему, если не мешает другим. Кому способна помешать пустота?
Да может, быть пустышкой — лучший путь в этой жизни?
Ничего этого я не успел сказать. У Катюхи отказали тормоза, и примирение стало невозможным.
Разумеется, вины я не чувствовал. Она наговорила много лишнего.
«Ты за ним как дрессированная собачка… Рядом с ним ты никогда ничего не создашь…».
Я вышел на балкон с новой сигаретой. Холодный ветер охотно накинулся на меня, залезая под ворот и в растянутые рукава.
Да, дело не в том, что мы расстались, а в том, как мы расстались. В ее словах. В том, что она вообще решила указывать, что мне делать, а что не делать. С кем дружить, с кем нет. Может, что-то и сошло бы ей с рук, не рискни она открыто тыкать меня носом в творческий кризис…
В серый двор ворвалось яркое пятно: суровый красавчик «Лексус» изрядно поглупевший под слоем провокационной аэрографии. Я успел сменить джинсы и надеть нормальный свитер, когда послышалась трель дверного звонка. На ходу приглаживая волосы, я открыл.
И чуть не умер от передозировки адреналина, густо хлынувшего в кровь.
Смертельная бледность, противоестественные черты, глаза, полные безумия… Две стоящие на пороге фигуры резко протянули ко мне когтистые руки. Рычание, раздавшееся из провалов черных ртов, правда, тут же сменилось визгливым смехом.
Из-за косяка выступил ухмыляющийся Ленчик в кожаном жилете, просторной сорочке и ботфортах. Его голову украшала широкополая шляпа.
— Ну как, проняло?
Я молча впустил их в квартиру, давая себе несколько секунд, чтобы перевести дыхание.
— Проняло? — допытывался Ленчик.
— Скример, — скривился я. — На большее можете не рассчитывать, девочки.
Но, чтобы задернуть шторы, нужно было встать, а на это сил у меня не было. Я просто лежал на диване и водил глазами по комнате. Не так уж много вещей исчезло, а все равно сердце ныло от пустоты.
Любил я ее, что ли? Глупости! Просто привык. Дорожил ее ладной фигурой, податливой под руками и словно высеченной из мрамора, когда она мне позировала.
Взгляд наткнулся на часы. Полпятого… Никуда не годится. Я заставил себя встать. Чтобы хоть что-нибудь сделать, закурил — впервые за полгода закурил в комнате, не выходя на балкон. Хорошо! Мне осточертело курить на балконе, вот что.
Сигаретный дым полоснул по горлу ржавым ножом. Я закашлялся и направился на кухню, чтобы нагреть чайник. Кружка крепкого кофе вернет меня к жизни.
Помогло. Когда я с остывшей кружкой и третьей сигаретой в зубах стоял около мольберта, в голове прояснилось.
Не в Катюхе дело, конечно!
А в том, что на свете есть два слова, хуже которых ничего не найдешь.
Запылившийся мольберт…
А Катюха… Катюха — дело десятое.
Она, должно быть, просто почувствовала, как я слабею перед запылившимся мольбертом, и не удержалась от древнего животного стремления избавить стаю от слабака. Толкнуть, добить…
Зло оглядев затянутую дымом квартиру, я решительно распахнул дверь на балкон. Нет уж, превращать жилье в свинарник я не стану. Никто никому не передаст с усмешкой, что Ванька Гранин опустился без своей девчонки.
Мертвенная стылость, убившая золотую осень, вползла в квартиру. Пришлось надеть свитер, но я терпел, пока не застучали зубы, а обои не затрещали, отставая от стен. Все-таки прокуренная квартира — это мерзость. А заодно пускай выветривается цветочный запах ее дурацких духов.
Зазвонил телефон. В ухо ворвался бодрый голос Ленчика:
— Граня, ты уже припудрил носик? Я еду.
— Следи за дорогой, мажор. И оставь надежду подсадить меня на свою гребаную пудру.
— О'кей, нам больше достанется, — согласился он. — Твоя коза готова? — А тут, Ленчик, такое дело… В двух словах не скажешь.
— Граня, все можно сказать в двух словах. «Она залетела». «Она померла». «Она ушла». «Платье порвалось». Ну, что у тебя? — Она ушла.
— Перед самым мероприятием? Не вздумай жалеть о дуре.
— Еще чего!
— Молодец, так держать! Давай, мы уже близко.
Я сунул телефон в карман джинсов и криво усмехнулся. До чего ты довела меня, Катюха, если я забыл про Ленчика? А ведь из-за него-то все и началось…
«Нет, не пойду! А ты — пойдешь, да? Оставишь меня одну? Ваня, ну что ты прилип к нему? Прикольно с ним? Ты уже не мальчик, пора жить чем-то еще, кроме приколов. Денег у него куры не клюют? Но ты не голодаешь… Ваня, он говнюк и пустышка!».
«А ты не пустышка?» — огрызнулся я.
Грубо, конечно… Дальше я хотел сказать, что, может быть, я тоже пустышка — и что в этом страшного, в конце-то концов? Каждый живет по-своему — имеет право жить по-своему, если не мешает другим. Кому способна помешать пустота?
Да может, быть пустышкой — лучший путь в этой жизни?
Ничего этого я не успел сказать. У Катюхи отказали тормоза, и примирение стало невозможным.
Разумеется, вины я не чувствовал. Она наговорила много лишнего.
«Ты за ним как дрессированная собачка… Рядом с ним ты никогда ничего не создашь…».
Я вышел на балкон с новой сигаретой. Холодный ветер охотно накинулся на меня, залезая под ворот и в растянутые рукава.
Да, дело не в том, что мы расстались, а в том, как мы расстались. В ее словах. В том, что она вообще решила указывать, что мне делать, а что не делать. С кем дружить, с кем нет. Может, что-то и сошло бы ей с рук, не рискни она открыто тыкать меня носом в творческий кризис…
В серый двор ворвалось яркое пятно: суровый красавчик «Лексус» изрядно поглупевший под слоем провокационной аэрографии. Я успел сменить джинсы и надеть нормальный свитер, когда послышалась трель дверного звонка. На ходу приглаживая волосы, я открыл.
И чуть не умер от передозировки адреналина, густо хлынувшего в кровь.
Смертельная бледность, противоестественные черты, глаза, полные безумия… Две стоящие на пороге фигуры резко протянули ко мне когтистые руки. Рычание, раздавшееся из провалов черных ртов, правда, тут же сменилось визгливым смехом.
Из-за косяка выступил ухмыляющийся Ленчик в кожаном жилете, просторной сорочке и ботфортах. Его голову украшала широкополая шляпа.
— Ну как, проняло?
Я молча впустил их в квартиру, давая себе несколько секунд, чтобы перевести дыхание.
— Проняло? — допытывался Ленчик.
— Скример, — скривился я. — На большее можете не рассчитывать, девочки.
Страница 1 из 9
