Камням и крови

Сама не знаю, чего мы ждём здесь, в этом кольце гор. Утром — заката, вечером — утра. Знакомого до зубной боли звука мотора дирижабля. Дня, когда наконец кончатся еда и махорка. Может быть, смерти.

Только не чуда, нет. Не чуда уж точно.

Я сижу на полуобвалившейся стене, грея ладони в рукавах шинели. Наша крепость приютилась на небольшом плато среди щерящихся на небесную высь горных пиков. С одной стороны перевал, куда нам ход закрыт, с другой — узкая чёрная пропасть. В этих краях говорят, что такие расщелины могут быть бездонными: шагни — и будешь падать вечно.

Мы кидали туда камни, но так и не дождались стука.

Когда позади раздаются шаги, я не вздрагиваю: чужих здесь быть не может. Обломки камня хрустят под тяжёлой, уверенной ногой. Раклет. Мне кажется, я узнаю его по походке, даже если ослепну.

В первые дни и недели в армии я боялась его до ужаса. Здоровый, как медведь, лицо всё в рытвинах от оспы — сырное прозвище дано не напрасно… Ни дать ни взять людоед из сказки. А потом, когда какой-то молодчик из соседней части прижал меня за складами, Раклет услышал мои вопли и вбил ему нос в череп.

Как же давно это было.

Какое-то время он просто молча стоит рядом со мной и курит, и это как разговор, в котором не произнесено ни слова. Небо укутано душным, тяжёлым пуховым одеялом туч, лишь кое-где из прорех подмигивают звёзды.

Ни этим звёздам, ни этим камням нет дела до нашей возни.

В нашей игрушечной, хоть сейчас под новогоднюю ёлку, столице недавно подписали мирный договор. Маги победившей армии специально не глушили в тот день наши сигнальные зеркала, чтоб видели и знали все. Если верить этой бумажке, мы больше не храбрые дети своей страны — просто свора бандитов, самовольно захвативших старую крепость.

Если верить этой бумажке, война кончилась.

Раклет, не глядя, протягивает мне половину своей самокрутки.

— Иди поспи, девочка.

Да, девочка — это я. Меня зовут Ева, и мне не место на войне, я слышала это тысячу раз. Но я здесь, я обезвреживаю магснаряды, и от меня до сих пор есть польза.

Я делаю затяжку, и на секунду, всего на секунду, мне кажется, что стало теплей.

Так странно, что можно курить, не пряча от снайперов огонёк, и уже почти не странно, что это делаю я — я, приличная девушка! Поначалу, целую жизнь назад, солдаты, пускающие облака сизого дыма, вызывали у той невинной овечки, которая была мной, только отвращение и жалость.

Теперь о невинности переживать нечего. Война отымела нас всех.

Я едва не обжигаю пальцы на последней затяжке. Выкидываю окурок в обломки стены.

Раклет остаётся в карауле вместо меня. Ему достаётся собачья вахта — до рассвета ещё далеко, и холод волком вгрызается в кости. В коридорах крепости ненамного теплей, но кое-куда хотя бы не задувает ветер.

Общая спальня встречает меня треском поленьев в печке и волной тепла в онемевшие губы. Отто лежит на своей дощатой лежанке, укрывшись с головой — так же, как и когда я уходила. Виктор не спит. Не помню, когда вообще в последний раз видела его спящим, может быть, никогда.

Мне и самой трудно здесь засыпать. Слишком тихо.

Сколько нас таких — тех, кто больше никогда не сможет уснуть без колыбельной далёких артобстрелов?

Виктор не поднимает головы, но я иду прямо к нему. Собираю всю свою молодцеватость, щёлкаю каблуками.

— Господин полковник, пост сдан!

Он улыбается одним уголком рта — невесёлая усмешка разбитого апоплексией.

— Вольно, солдат.

Мы просто играем в дисциплину — в ней больше нет смысла. Он был год назад, когда три роты, оставшиеся от полка Виктора, отрезало от остальных сил направленными лавинами, и нужно было продержаться, пока они не подтают. Тогда под его командованием было триста человек, и все три сотни, как один, выходили по утрам делать зарядку, каждый день чистили винтовки и усердно практиковались в строительстве укреплений. Только это помогло нам не сойти с ума взаперти.

Теперь от тех трёхсот осталось четверо, и стало всё равно.

Отто заходится паршивым лающим кашлем. Бедняга болен; мы все постоянно простужены, и помочь друг другу нечем.  Сучий, мать его, холод. Я не могу вспомнить, когда мне в последний раз было тепло, и вдруг понимаю, что даже не помню, как это.

Виктор замечает мой взгляд на товарища, который, скорее всего, покинет нас следующим. Вынимает из-за пазухи флягу, нагретую теплом его тела.

— Времена не выбирают, — говорит он.

Я делаю глоток спирта, кашляю от жидкого огня, дерущего горло, и в памяти сама собой всплывает следующая строчка чьего-то стихотворения.

В них живут и умирают.

Иногда мне жаль, что я не встретила Виктора до войны. Казалось бы, мы здесь вдвоём, Отто вряд ли проснётся, и можно было бы согреть друг друга, но…