Мы привыкли ассоциировать кукол с детьми, особенно с девочками. Игры в куклы — это не только развлечение, но и своего рода «тренировка» для взрослой жизни, где у девочек формируются аспекты поведения. И конечно же нам странно узнавать что для некоторых людей, милые куколки — это фетиш, и то что они делают с ними нельзя назвать, даже отдаленно, нормальным.
Добавить в моё избранное
45 мин, 0 сек 12380
Я почти рухнул. Мне было плохо. Моя девочка была убита, если кто-то заслуживает покоя в мире, так это она. Но вместо этого ее могила была осквернена.»
Я никогда не пойму и не приму объяснения зачем он это делал. Он в течение девяти лет жил с моей умершей дочерью в своей спальне. Я жил с ней десять лет, а он девять.
Просто посмотрите на полицейские фотографии их дома, как в норе, в таком бардаке… Не могу поверить, что не было ни запаха, ни ничего подозрительного для мамы Анатолия по поводу всех этих «кукол».
Когда ее нашли в его доме, япросил показать мне мою Оленьку, но мне сказали: зрелище не для родительских глаз. Потом уже, я видел фотографии других девочек в изданиях и новостях.
И да, я бы хотел, чтобы он попал в тюрьму и столкнулся с преступниками в одной камере. Он должен знать настоящую боль, а не бытьзапичкан лекарствами и окружен врачами, которые считают его увлекательным психиатрическим случаем. В здании суда в феврале 2013 года я стоял там, когда вдруг два полицейских проводили его. Я потерял дыхание. Я посмотрела на его дрожащую мать. И глубоко в сердце не могу поверить, что она и ее отец, ничего не знали.
Я ненавижу наши мягкие законы. Наказание должно быть как-то в равновесии с тем, что человек сделал. И этот человек отдохнет в своей клинике, и мы боимся, что они скажут, что он вылечился и отпустят его, чтобы вернуться к своим гнусным делам, на кладбище. Жаль, что не нашел я его десять лет назад у могилы Ольги. Но если бы я сделал то, что должен был сделать с ним, я бы сам был в тюрьме.«.»
Наталья держит на кухне фотографию дочери и разговаривает с ней, когда готовит. Ольге сейчас было бы 22года.
Но для Натальи есть еще одно напоминание о человеке, который причинил ей такое горе. Из окна своей кухни она видит психиатрическую больницу, в которой находится Москвин.
«Я беспокоюсь, что однажды он убедит их, что он в здравом уме, и он выйдет и снова начнет творить свои ужасы» — сказала она.
Однако, как выяснилось, Москвин до сих пор лечится. И отпускать его на волю никто не собирается.
Москвин находится на лечении уже 7 лет. Под действием седативных препаратов, он очень медленно двигается, плохо говорит, теряет зрение, не может писать, изо рта течет слюна. Большую часть суток спит. Остается безучастный к разговору. Немного улыбается, только когда мать начинает рассказывать про домашнего кота. Говорит что начал писать в СИЗО книгу «Нижегородские Мастер и Маргарита» и скоро надеется выйти и продолжить работать.
Известный психиатр Михаил Виноградов прокоментировал тонкости в деле о лечении Анатолия.
«Случай с этим ученым очень не простой. Он выкапывал похороненных девочек. Это тяжелейшая психическая травма для родных умерших детей, — говорит Михаил Викторович.»
— Если его выпустят, он, безусловно, возьмется за старое. Наши больные никогда не отказываются от своих сверхидей. Как уследить за ним? Не приставишь же к нему санитарку или медбрата.
В данном случае этого больного вместо амбулаторного лечения лучше было перевести в специальное психиатрическое учреждение, где существует довольно свободный по сравнению с больницей режим. Там больные могут гулять на большой территории, заниматься любимым делом. А ограничение там только одно: не покидать территорию без специального разрешения.
И есть примеры разумности этого способа.
Международный центр в Дубне возглавлял известный ученый, академик. Когда у него случались приступы, его соратники вынуждены были вызывать санитаров и вести его в больницу имени Кащенко, сейчас это Алексеевская больница. И я говорю об академике Ландау, у него было было шесть принудительных госпитализаций в Кащенко (об этом написала его жена в своих мемуарах, Кора Ландау-Дробанцева «Академик Ландау. Как мы жили» и обнародовала этот факт).
Он лечился, а потом возвращался на работу в ядерный центр в Дубне и вел интереснейшие научные разработки.
В советское время в больнице имени Кащенко было отделение, которое врачи, шутя, называли «академическим». Там были собраны профессора с психозами, академики, кандидаты наук, начинающие ученые, когда у них возникали приступы болезни. Вне обострения они были вполне адекватными людьми, имели семьи, занимались научной работой, проводили крупные исследования. Сейчас такое отделение есть в Центре психического здоровья.
Диагноз таких людей — шизофрения, расшифровывается как «расщепление ума, мышления, мысли». С одной стороны, это необычайно талантливые люди, с другой — у них есть особенности в поведении, которые заставляют врачей за ними постоянно наблюдать, держать их под контролем и даже принудительно госпитализировать.
Я никогда не пойму и не приму объяснения зачем он это делал. Он в течение девяти лет жил с моей умершей дочерью в своей спальне. Я жил с ней десять лет, а он девять.
Просто посмотрите на полицейские фотографии их дома, как в норе, в таком бардаке… Не могу поверить, что не было ни запаха, ни ничего подозрительного для мамы Анатолия по поводу всех этих «кукол».
Когда ее нашли в его доме, япросил показать мне мою Оленьку, но мне сказали: зрелище не для родительских глаз. Потом уже, я видел фотографии других девочек в изданиях и новостях.
И да, я бы хотел, чтобы он попал в тюрьму и столкнулся с преступниками в одной камере. Он должен знать настоящую боль, а не бытьзапичкан лекарствами и окружен врачами, которые считают его увлекательным психиатрическим случаем. В здании суда в феврале 2013 года я стоял там, когда вдруг два полицейских проводили его. Я потерял дыхание. Я посмотрела на его дрожащую мать. И глубоко в сердце не могу поверить, что она и ее отец, ничего не знали.
Я ненавижу наши мягкие законы. Наказание должно быть как-то в равновесии с тем, что человек сделал. И этот человек отдохнет в своей клинике, и мы боимся, что они скажут, что он вылечился и отпустят его, чтобы вернуться к своим гнусным делам, на кладбище. Жаль, что не нашел я его десять лет назад у могилы Ольги. Но если бы я сделал то, что должен был сделать с ним, я бы сам был в тюрьме.«.»
Наталья держит на кухне фотографию дочери и разговаривает с ней, когда готовит. Ольге сейчас было бы 22года.
Но для Натальи есть еще одно напоминание о человеке, который причинил ей такое горе. Из окна своей кухни она видит психиатрическую больницу, в которой находится Москвин.
«Я беспокоюсь, что однажды он убедит их, что он в здравом уме, и он выйдет и снова начнет творить свои ужасы» — сказала она.
Лечение и возможная свобода
Анатолия Москвина отправили на лечение в психиатрическую клинику в 2011 году. По всем канонам жанра он должен был уже освободиться.Однако, как выяснилось, Москвин до сих пор лечится. И отпускать его на волю никто не собирается.
Москвин находится на лечении уже 7 лет. Под действием седативных препаратов, он очень медленно двигается, плохо говорит, теряет зрение, не может писать, изо рта течет слюна. Большую часть суток спит. Остается безучастный к разговору. Немного улыбается, только когда мать начинает рассказывать про домашнего кота. Говорит что начал писать в СИЗО книгу «Нижегородские Мастер и Маргарита» и скоро надеется выйти и продолжить работать.
Известный психиатр Михаил Виноградов прокоментировал тонкости в деле о лечении Анатолия.
«Случай с этим ученым очень не простой. Он выкапывал похороненных девочек. Это тяжелейшая психическая травма для родных умерших детей, — говорит Михаил Викторович.»
— Если его выпустят, он, безусловно, возьмется за старое. Наши больные никогда не отказываются от своих сверхидей. Как уследить за ним? Не приставишь же к нему санитарку или медбрата.
В данном случае этого больного вместо амбулаторного лечения лучше было перевести в специальное психиатрическое учреждение, где существует довольно свободный по сравнению с больницей режим. Там больные могут гулять на большой территории, заниматься любимым делом. А ограничение там только одно: не покидать территорию без специального разрешения.
И есть примеры разумности этого способа.
Международный центр в Дубне возглавлял известный ученый, академик. Когда у него случались приступы, его соратники вынуждены были вызывать санитаров и вести его в больницу имени Кащенко, сейчас это Алексеевская больница. И я говорю об академике Ландау, у него было было шесть принудительных госпитализаций в Кащенко (об этом написала его жена в своих мемуарах, Кора Ландау-Дробанцева «Академик Ландау. Как мы жили» и обнародовала этот факт).
Он лечился, а потом возвращался на работу в ядерный центр в Дубне и вел интереснейшие научные разработки.
В советское время в больнице имени Кащенко было отделение, которое врачи, шутя, называли «академическим». Там были собраны профессора с психозами, академики, кандидаты наук, начинающие ученые, когда у них возникали приступы болезни. Вне обострения они были вполне адекватными людьми, имели семьи, занимались научной работой, проводили крупные исследования. Сейчас такое отделение есть в Центре психического здоровья.
Диагноз таких людей — шизофрения, расшифровывается как «расщепление ума, мышления, мысли». С одной стороны, это необычайно талантливые люди, с другой — у них есть особенности в поведении, которые заставляют врачей за ними постоянно наблюдать, держать их под контролем и даже принудительно госпитализировать.
Страница 12 из 13
