Мы привыкли ассоциировать кукол с детьми, особенно с девочками. Игры в куклы — это не только развлечение, но и своего рода «тренировка» для взрослой жизни, где у девочек формируются аспекты поведения. И конечно же нам странно узнавать что для некоторых людей, милые куколки — это фетиш, и то что они делают с ними нельзя назвать, даже отдаленно, нормальным.
Добавить в моё избранное
45 мин, 0 сек 12366
В 2010 году Анатолий стал основателем газеты «Некролог НН». Главным редактором издания стал юрист А. Есин. Разумеется, в качестве основного автора выступал сам Москвин: он публиковал десятки кладбищенских очерков, при этом совершенно не получая никаких гонораров.
Совершая свои пешие иследования, он проходил в день по 30 км, ночевал в кладбищенских сторожках, на лавочках, в подъездах, стогах. Часто — на кладбищах. Один раз даже в свежевыструганном гробу: говорит, выспался как никогда… Служители правопорядка иногда его задерживали за подозрительный вид, но всегда отпускали.
Вояжи по кладбищам отнимали практически все время, постоянной работы у Анатолия не было — водил экскурсии, подрабатывал репетиторством, писал в местные издания очерки — опять же в основном на кладбищенскую тематику.
4 марта 1979 года школа № 184, в которой он учился, занималась сбором макулатуры. Дети ходили по подъездам, звонили во все двери и требовали старых бумаг. Около одного из подъездов стояла крышка гроба: все знали что в соседней школе погибла девочка. 11-летняя Наташа Петрова принимала ванну, и в этот момент отключили свет. Отец девочки, Анатолий, погиб ещё в 1971 году, так что в квартире не было мужской руки, и женщины пользовались допотопной переноской. Вскоре напряжение опять подали. Выходя из ванной, Наташа концом мокрого полотенца задела оголённый провод и мгновенно скончалась от разряда.
История из детства Москвина, рассказанная им самим.
«… Выйдя из подъезда с кипами макулатуры, мы попали прямо на вынос. Видимо, мать Наташи была членом какой-то секты. Начать с того, что на похоронах не было никого из одноклассников, зато пришло несколько десятков женщин и мужчин в чёрных одеждах. Все они держали горящие свечки и что-то заунывно пели не по-русски.»
Чувствуя, что совершили преступление — а мы украли чужую макулатуру, — мы постарались улепетнуть со страшного места. Заметив нас, за нами в погоню бросилось несколько мужиков. Вскоре меня схватили за плечо. Меня, трясущегося от страха, подвели к чёрному сборищу. Пение прекратилось. Заплаканная женщина — видимо, мать покойной — подала мне крупное яблоко и поцеловала в лоб. Она подвела меня к гробу и, пообещав много конфет, апельсинов и денег, велела целовать покойницу.
Я залился слезами, умолял отпустить, но сектантки настаивали. Все снова запели молитвы на непонятном мне языке, а кто-то взрослый с силой пригнул мою голову к восковому лбу девочки в кружевном чепчике. Мне не оставалось ничего другого, как поцеловать куда приказано.
Так я сделал раз, другой и третий, меня ободрили и велели повторять за начётчицей длинное заклинание на старорусском языке. Несколько выражений из него намертво врезались в мою память: «Я могла дочь породить, я могу от всех бед пособить».
Когда заговор закончился, мне велели взять свечку и покапать воском на грудь Наташиного синего, с красной оторочкой платьица. Затем мне подали два стёртых медных кольца, велели одно насадить мёртвой невесте на палец, другое надели на палец мне. Не выпуская моей руки, они двинулись к автобусу. Мы отправились на кладбище. По дороге женщина взяла с меня честное пионерское слово никому, по крайней мере сорок дней, не рассказывать об этом происшествии.
Первый ком глины бросила мать, второй поручили бросить мне. Потом нас привезли к тому же подъезду, и мне вернули портфель, в который насовали каких-то платков и тряпок. Мне насыпали полные карманы, вручили авоську фруктов и дали бумажку в десять рублей. Я за первым же поворотом выкинул колечко и платки в снег. На 10 рублей я накупил книг про животных и монгольских марок…«.»
Подлиность истории установить невозможно, её рассказывает сам Москвин, а с его диагнозом — это возможно плод больного воображения.
Ближе к концу учебного года мертвая Наташа начала сниться ему чуть ли не каждую ночь. У Анатолия начались галлюцинации, по ночам он стал бредить.
Мама Москвина — Эльвира — партийный советский человек. Распознать шизофрению она вряд ли могла. Она понимала, что ее сын — человек неординарный, умный, лучше всех учится в классе, самостоятельно изучает языки. К психиатру она водила его лишь один раз. После того как его «повенчали» с покойницей. Врач, к которому обратились за помощью родители, объяснил это явление гормональной ломкой. Так и сказал:«Ничего страшного, это возрастное, пройдет». И выписал валерьянку.
Позже, Москвин грезил о другой девушке, говорил что влюблен.
Ему приписывали роман с землячкой Юлей Грешновой. Она — дама интересная, симпатичная, пишет стихи, увлекается Индией. Юля согласилась быть его музой, дамой сердца, но с условием: «Секса не будет». Москвин был рад просто жить с ней вместе, работать, на всякую ерунду не отвлекаться.
Совершая свои пешие иследования, он проходил в день по 30 км, ночевал в кладбищенских сторожках, на лавочках, в подъездах, стогах. Часто — на кладбищах. Один раз даже в свежевыструганном гробу: говорит, выспался как никогда… Служители правопорядка иногда его задерживали за подозрительный вид, но всегда отпускали.
Вояжи по кладбищам отнимали практически все время, постоянной работы у Анатолия не было — водил экскурсии, подрабатывал репетиторством, писал в местные издания очерки — опять же в основном на кладбищенскую тематику.
Мертвая «невеста» для Москвина
Москвин признавался, что на кладбище его как магнитом потянуло, когда в седьмом классе он стал невольным свидетелем некоей магической церемонии.4 марта 1979 года школа № 184, в которой он учился, занималась сбором макулатуры. Дети ходили по подъездам, звонили во все двери и требовали старых бумаг. Около одного из подъездов стояла крышка гроба: все знали что в соседней школе погибла девочка. 11-летняя Наташа Петрова принимала ванну, и в этот момент отключили свет. Отец девочки, Анатолий, погиб ещё в 1971 году, так что в квартире не было мужской руки, и женщины пользовались допотопной переноской. Вскоре напряжение опять подали. Выходя из ванной, Наташа концом мокрого полотенца задела оголённый провод и мгновенно скончалась от разряда.
История из детства Москвина, рассказанная им самим.
«… Выйдя из подъезда с кипами макулатуры, мы попали прямо на вынос. Видимо, мать Наташи была членом какой-то секты. Начать с того, что на похоронах не было никого из одноклассников, зато пришло несколько десятков женщин и мужчин в чёрных одеждах. Все они держали горящие свечки и что-то заунывно пели не по-русски.»
Чувствуя, что совершили преступление — а мы украли чужую макулатуру, — мы постарались улепетнуть со страшного места. Заметив нас, за нами в погоню бросилось несколько мужиков. Вскоре меня схватили за плечо. Меня, трясущегося от страха, подвели к чёрному сборищу. Пение прекратилось. Заплаканная женщина — видимо, мать покойной — подала мне крупное яблоко и поцеловала в лоб. Она подвела меня к гробу и, пообещав много конфет, апельсинов и денег, велела целовать покойницу.
Я залился слезами, умолял отпустить, но сектантки настаивали. Все снова запели молитвы на непонятном мне языке, а кто-то взрослый с силой пригнул мою голову к восковому лбу девочки в кружевном чепчике. Мне не оставалось ничего другого, как поцеловать куда приказано.
Так я сделал раз, другой и третий, меня ободрили и велели повторять за начётчицей длинное заклинание на старорусском языке. Несколько выражений из него намертво врезались в мою память: «Я могла дочь породить, я могу от всех бед пособить».
Когда заговор закончился, мне велели взять свечку и покапать воском на грудь Наташиного синего, с красной оторочкой платьица. Затем мне подали два стёртых медных кольца, велели одно насадить мёртвой невесте на палец, другое надели на палец мне. Не выпуская моей руки, они двинулись к автобусу. Мы отправились на кладбище. По дороге женщина взяла с меня честное пионерское слово никому, по крайней мере сорок дней, не рассказывать об этом происшествии.
Первый ком глины бросила мать, второй поручили бросить мне. Потом нас привезли к тому же подъезду, и мне вернули портфель, в который насовали каких-то платков и тряпок. Мне насыпали полные карманы, вручили авоську фруктов и дали бумажку в десять рублей. Я за первым же поворотом выкинул колечко и платки в снег. На 10 рублей я накупил книг про животных и монгольских марок…«.»
Подлиность истории установить невозможно, её рассказывает сам Москвин, а с его диагнозом — это возможно плод больного воображения.
Ближе к концу учебного года мертвая Наташа начала сниться ему чуть ли не каждую ночь. У Анатолия начались галлюцинации, по ночам он стал бредить.
Мама Москвина — Эльвира — партийный советский человек. Распознать шизофрению она вряд ли могла. Она понимала, что ее сын — человек неординарный, умный, лучше всех учится в классе, самостоятельно изучает языки. К психиатру она водила его лишь один раз. После того как его «повенчали» с покойницей. Врач, к которому обратились за помощью родители, объяснил это явление гормональной ломкой. Так и сказал:«Ничего страшного, это возрастное, пройдет». И выписал валерьянку.
Позже, Москвин грезил о другой девушке, говорил что влюблен.
Ему приписывали роман с землячкой Юлей Грешновой. Она — дама интересная, симпатичная, пишет стихи, увлекается Индией. Юля согласилась быть его музой, дамой сердца, но с условием: «Секса не будет». Москвин был рад просто жить с ней вместе, работать, на всякую ерунду не отвлекаться.
Страница 2 из 13
