Мы привыкли ассоциировать кукол с детьми, особенно с девочками. Игры в куклы — это не только развлечение, но и своего рода «тренировка» для взрослой жизни, где у девочек формируются аспекты поведения. И конечно же нам странно узнавать что для некоторых людей, милые куколки — это фетиш, и то что они делают с ними нельзя назвать, даже отдаленно, нормальным.
Добавить в моё избранное
45 мин, 0 сек 12373
Я любимых детей планировал оставить себе домой в любом случае. Тех которые мне меньше нравились, я их планировал вывезти в гараж, и чтобы они жили там в гараже.
Если кто-нибудь из детей мне совершенно разонравливался, я его опять относил на то место, где он был, и закапывал его в его же собственную могилу. Никаких, соответственно, ничего не ломал там, не уродовал, никак не расчленял, обращался нежно, ласково, вежливо, даже старался матом при этих детях не ругаться. Поскольку при детях нельзя. Тем более что все они до этого были девочки. Так что старался держать себя на высоте. Дело в том, что я очень страдал от одиночества, особенно в летний период времени, когда родителей не было, и когда они забирали кота.
Соответственно, я работал за компьютером. У меня такая работа журналистская, что я много чего много чего писал, в основном за компьютером. Я их рассаживал, у них были просверлены дырочки под глазки, я им включал мультики, я им включал детские песенки, я им сам пел песни, которые мог дать.
— А какие? — Обычные детские песни. То, что я бы стал петь, когда у меня будет живая дочка. Да, после этого мы с ними ели, вернее, ел я, им я просто предлагал еду, как это все положено в кельтской или якутской традиции. Я считаю, что культура древних кельтов и культура средневековых якутов очень похожи.
После этого я работал за компьютером, я с ними общался. Я вообще имею такую привычку, когда никого нет, проговаривать все мысли вслух. Я говорил всё что есть вслух. У меня огромная коллекция мультфильмов, я им включал мультфильмы и сам тоже одним глазом смотрел, когда работа была не особо ответственная. Им задавал какие-то вопросы, сам отвечал на эти вопросы. То есть я около 10 лет занимаюсь вопросами изучения детской психологии, готовлюсь к воспитанию ребёнка. Кроме того у меня есть опыт общения с живыми детьми на репетиторстве. То, что я делал бы с живыми детьми, я бы делал с этими. Я считал, что они живые, просто они временно мёртвые…«.»
Родители Москвина — Юрий Федорович и Эльвира Александровна — внешне приятные, интеллигентые люди.
Сразу после задержания краеведа во многих изданиях появилась информация, что в полицию на странное увлечение сына пожаловались его родители. Якобы вернулись из деревни, а у сына тут такое творится. Но это не так — из деревни они вернулись еще несколько недель назад. И за это время мама побывала в больнице, на операции. Приход в квартиру полицейских для родителей — очень спокойных и пожилых— стал шоком. Знакомые и близкие этой семьи очень переживали, как старики теперь вообще смогут перенести произошедшее.
Отец попал в больницу с инфарктом. У матери обострился сахарный диабет, она тоже попала в больницу. Они стали пугаться шорохов, стука в дверь. Соседи обходят их стороной, боятся даже здороваться с ними. Поэтому говорить с родителями Москвина тяжело. Мать постоянно плачет.
Следствие продолжалось год. Часто приходили с обысками в квартиру к Москвину, любое время, без предупреждения. После суда и обысков, многочисленных угроз мать предложила отцу открыть газ и умереть. Отец сказал: «Нельзя, кто-нибудь спичку зажжет, дом взорвется».
Один из сотрудников полиции посоветовал родителям: «Уезжайте. Cейчас человеческая жизнь стоит 10 тысяч рублей».
И даже предложил помочь родителям продать их квартиру за миллион рублей: «Сами вы не продадите. Вашу квартиру теперь никто не захочет покупать».
Родители долгое время ждали— какое решение будет вынесено по квартире — выселят или нет, когда приставы придут забирать квартиру за моральный ущерб. На суде родственники покойных кричали Москвину: «Убить, расстрелять, пожизненное заключение!». А когда адвокаты предложили потерпевшим подать на возмещение морального ущерба, люди с радостью называли суммы чуть ли не по миллиону. Квартиру не тронули, моральный ущерб вычитается с пенсии по признанию Москвина недееспособным.
После двух месяцев в одиночной камере СИЗО Анатолий четыре недели находился в Ляховской колонии для психических больных. Ему был поставлен диагноз — врожденная параноидальная шизофрения. Признан социально опасным.
Мать хотела отнести книги Москвина в библиотеку. Но в администрации районной библиотеки сказали, не возьмут, семья опозорена.
«Сын нас сделал изгоями. От нас все отвернулись!». Родственники отказались от них, друзья перестали общаться. Долгое время звонили от передачи «Пусть говорят» но мать отказывалась с ними общаться. Сказала, что боится позора и издевательств.
Соседи Москвиных поведали, что через какое-то время после ареста Анатолия, в подъезде появился неприятный запах.
Если кто-нибудь из детей мне совершенно разонравливался, я его опять относил на то место, где он был, и закапывал его в его же собственную могилу. Никаких, соответственно, ничего не ломал там, не уродовал, никак не расчленял, обращался нежно, ласково, вежливо, даже старался матом при этих детях не ругаться. Поскольку при детях нельзя. Тем более что все они до этого были девочки. Так что старался держать себя на высоте. Дело в том, что я очень страдал от одиночества, особенно в летний период времени, когда родителей не было, и когда они забирали кота.
Соответственно, я работал за компьютером. У меня такая работа журналистская, что я много чего много чего писал, в основном за компьютером. Я их рассаживал, у них были просверлены дырочки под глазки, я им включал мультики, я им включал детские песенки, я им сам пел песни, которые мог дать.
— А какие? — Обычные детские песни. То, что я бы стал петь, когда у меня будет живая дочка. Да, после этого мы с ними ели, вернее, ел я, им я просто предлагал еду, как это все положено в кельтской или якутской традиции. Я считаю, что культура древних кельтов и культура средневековых якутов очень похожи.
После этого я работал за компьютером, я с ними общался. Я вообще имею такую привычку, когда никого нет, проговаривать все мысли вслух. Я говорил всё что есть вслух. У меня огромная коллекция мультфильмов, я им включал мультфильмы и сам тоже одним глазом смотрел, когда работа была не особо ответственная. Им задавал какие-то вопросы, сам отвечал на эти вопросы. То есть я около 10 лет занимаюсь вопросами изучения детской психологии, готовлюсь к воспитанию ребёнка. Кроме того у меня есть опыт общения с живыми детьми на репетиторстве. То, что я делал бы с живыми детьми, я бы делал с этими. Я считал, что они живые, просто они временно мёртвые…«.»
Родители
Москвины наглухо закрылись от журналистов, единственной, кому удалось пообщаться с ними, оказалась московская активистка и медсестра психиатрической клиники Юлия Ландо. Женщина посетила Москвиных в августе 2013 года и разместила об этом в своем ЖЖ.Родители Москвина — Юрий Федорович и Эльвира Александровна — внешне приятные, интеллигентые люди.
Сразу после задержания краеведа во многих изданиях появилась информация, что в полицию на странное увлечение сына пожаловались его родители. Якобы вернулись из деревни, а у сына тут такое творится. Но это не так — из деревни они вернулись еще несколько недель назад. И за это время мама побывала в больнице, на операции. Приход в квартиру полицейских для родителей — очень спокойных и пожилых— стал шоком. Знакомые и близкие этой семьи очень переживали, как старики теперь вообще смогут перенести произошедшее.
Отец попал в больницу с инфарктом. У матери обострился сахарный диабет, она тоже попала в больницу. Они стали пугаться шорохов, стука в дверь. Соседи обходят их стороной, боятся даже здороваться с ними. Поэтому говорить с родителями Москвина тяжело. Мать постоянно плачет.
Следствие продолжалось год. Часто приходили с обысками в квартиру к Москвину, любое время, без предупреждения. После суда и обысков, многочисленных угроз мать предложила отцу открыть газ и умереть. Отец сказал: «Нельзя, кто-нибудь спичку зажжет, дом взорвется».
Один из сотрудников полиции посоветовал родителям: «Уезжайте. Cейчас человеческая жизнь стоит 10 тысяч рублей».
И даже предложил помочь родителям продать их квартиру за миллион рублей: «Сами вы не продадите. Вашу квартиру теперь никто не захочет покупать».
Родители долгое время ждали— какое решение будет вынесено по квартире — выселят или нет, когда приставы придут забирать квартиру за моральный ущерб. На суде родственники покойных кричали Москвину: «Убить, расстрелять, пожизненное заключение!». А когда адвокаты предложили потерпевшим подать на возмещение морального ущерба, люди с радостью называли суммы чуть ли не по миллиону. Квартиру не тронули, моральный ущерб вычитается с пенсии по признанию Москвина недееспособным.
После двух месяцев в одиночной камере СИЗО Анатолий четыре недели находился в Ляховской колонии для психических больных. Ему был поставлен диагноз — врожденная параноидальная шизофрения. Признан социально опасным.
Мать хотела отнести книги Москвина в библиотеку. Но в администрации районной библиотеки сказали, не возьмут, семья опозорена.
«Сын нас сделал изгоями. От нас все отвернулись!». Родственники отказались от них, друзья перестали общаться. Долгое время звонили от передачи «Пусть говорят» но мать отказывалась с ними общаться. Сказала, что боится позора и издевательств.
Соседи Москвиных поведали, что через какое-то время после ареста Анатолия, в подъезде появился неприятный запах.
Страница 7 из 13
