Лето, Урал, большой, промышленный, могучий, скрывающий за разноцветными дымами тяжелых производств легенды и предания о Хозяйке Медной Горы, Серебряном Копытце и Даниле Мастере… В далеких 80-х годах прошлого столетия, еще не было наркоманов, такого количество алкоголиков и всех прелестей дикого капитализма. Тихие, застойные 80-е с двумя каналами телевидения, кассетными магнитофонами и гитарами во дворах. С жигулевским пивом в 3-х литровых банках и бидонах, с рабочими автобусами, везущими не проснувшихся работяг к первой смене…
Добавить в моё избранное
6 мин, 3 сек 17621
Лето, панельная, одно подъездная девятиэтажная «свечка» одиноко стоит на окраине рабочего района, дальше продолжаются стройки, частный сектор, с покосившимися деревянными домишками и удобствами во дворе. В пространстве под балконом сижу 12-ти летнийя, и щурясь от летнего солнышка наблюдаю как по выщербленному бетону ползет насекомое на длинных, переломленных«в суставах» ногах. Пацаны называли его«сороконожкой» я думаю это не так. Запах цветов, маниакально разводимых в палисадниках бабульками, высохших человеческих экскрементов, полыни и амброзии, запахи раскопанных котлованов и теплотрасс, запах гудрона и рубероида — лето.
Привело меня сюда не праздное любопытство, я взволнован, дыхание сбито, я слежу за ней… По улице, покачивая капроновой авоськой идет она — девчонка лет 14, платье, сшитое матерью по выкройкам из Бурда Моден, белые носочки, сандалии. Она идет из продуктового магазина, с треугольными пакетами молока, подернутыми влагой и чуть сочащимся содержимым, булкой серого ржаного хлеба и белой «горбулкой» в руках бумажный стаканчик с ягодным мороженым, которое она лижет, пренебрегая деревянной палочкой. Короткая стрижка«под мальчика» покусанные комарами ноги — пионерское лето…
Я заметил ее еще у магазина и слежу за ней, провожая до ее дома. Слежу как советский разведчик за немецким шпионом, как сыщик за коварным преступником. Веду ее до подъезда, прячась за палисадниками, осторожно выглядывая из-за углов… Вот, похоже ее подъезд, дверь с пружиной от эспандера распахнута и подперта кирпичом — подъезд проветривается, добавляя к городским запахам свой букет из кошачьей мочи, краски от «капитального» ремонта, мусоропровода и жарящейся на чьей-то кухне картошки. Беззаботные 80-е, о домофонах еще не слышали, ключи от дверей все еще держат под ковриками. Девочка шагает в прохладную глубину, проходит тамбур, слева не запертая дверь в подвал, поднимается на один пролет, мимо почтовых ящиков к площадке лифта, давит на подплавленную хулиганами кнопку. Я наблюдаю за ней, уже из тамбура, слышу, что лифт пришел и она входит в него одна… То, что нужно!
Кидаюсь в уже закрывающиеся двери лифта, девчонка замирает от неожиданности, лифт ударяется в препятствие, двери откатываются назад. На долю секунды ловлю взгляд округлившихся глаз, бросаюсь на нее и лезу под платье, хватаю за голые ноги, попу, куда еще успеваю дотянуться. Она не кричит, ЭТА не кричит, а бросив авоську отстраняется и что есть силы лупит меня ладошками по голове, спине. Больно, но, это не важно, я вырываюсь, она пытается схватить меня, чтобы лупцевать с еще большей силой, но яв один прыжок проношусь над лестничным пролетом, и как снаряд, запущенный древней баллистой, выбегаю на улицу, бегу к ближайшему углу, ныряю на бетонную отмостку у балконов, натыкаюсь на какое-то подобие палисадников, падаю, разбиваю ногу в кровь, вскакиваю и мчусь с незабываемым ощущением победы, и кажется сама удача ласкает летним, знойным ветерком мое пылающее лицо.
Скажу сразу, таких девочек было много, следователи называют это сухим словом «эпизод» содержащим в себе презрение, неотвратимость меры социальной защиты, законченное дело. А дела так и не появилось, меня пытались поймать родители, в милиции говорили о странных хулиганах, появившихся в районе, но все было впустую. Девочки ругались, дрались, пугались, злились, иногда кричали. Я выработал методику охоты, правила безопасности, в общем я хулиганил. Дерзко и безнаказанно.
А еще я любил разводить костры. Там же, под балконами, и кидать в них все, что мог собрать. Ко мне присоединялись соседские мальчишки, нас гоняли, пару раз приходил участковый по вызову, закончилось ничем. Так же на уровне нравоучений и разговоров. А я сказал, что папа был начальником милиции в этом районе? Нет? Это многое объясняет не правда ли? Укладывается в клише безнаказанности… Да? А вот нет. Отец ничего не знал, иначе думаю писать эти строки мне было бы нечем, а может и некому. Просто я с детства слышал, как работает милиция, читал журналы по криминалистике, не до конца понятные, но завораживающие фотографиями с мест преступлений, знал, как выполняются поквартирные обходы, опрос свидетелей, регистрируются заявления. Знал, и старался обезопасить себя, как показывает практика — удачно.
Я стал охотником. Не пугайтесь, еще все не так плохо, значительно позже мы переехали в другую часть страны, и в горах, я стал охотником, удачливым. Птица, зверь, я был молод, азартен, горяч, прекрасно знал свои горы, а потом развалился Союз и началась война, я вполне закономерно, в силу своего возраста, стал проводником. Водил караваны с добровольцами, оружием, медикаментами. И убил своего первого. Врага. Настоящего, бородатого…
Автомат висел на шее, солнце обжигало лицо и кисти рук, лежащих на раскаленном, пахнущем оружейной смазкой железе. Я быстро поднимался по тропинке идущей сквозь урочище на горную гряду, в весенней растительности раскрашенной великолепием горных цветов, жужжали насекомые, навязчиво кусая потное лицо, парило, от небольшого затоптанного животными озерка, пахло навозом и буйволиной мочой.
Привело меня сюда не праздное любопытство, я взволнован, дыхание сбито, я слежу за ней… По улице, покачивая капроновой авоськой идет она — девчонка лет 14, платье, сшитое матерью по выкройкам из Бурда Моден, белые носочки, сандалии. Она идет из продуктового магазина, с треугольными пакетами молока, подернутыми влагой и чуть сочащимся содержимым, булкой серого ржаного хлеба и белой «горбулкой» в руках бумажный стаканчик с ягодным мороженым, которое она лижет, пренебрегая деревянной палочкой. Короткая стрижка«под мальчика» покусанные комарами ноги — пионерское лето…
Я заметил ее еще у магазина и слежу за ней, провожая до ее дома. Слежу как советский разведчик за немецким шпионом, как сыщик за коварным преступником. Веду ее до подъезда, прячась за палисадниками, осторожно выглядывая из-за углов… Вот, похоже ее подъезд, дверь с пружиной от эспандера распахнута и подперта кирпичом — подъезд проветривается, добавляя к городским запахам свой букет из кошачьей мочи, краски от «капитального» ремонта, мусоропровода и жарящейся на чьей-то кухне картошки. Беззаботные 80-е, о домофонах еще не слышали, ключи от дверей все еще держат под ковриками. Девочка шагает в прохладную глубину, проходит тамбур, слева не запертая дверь в подвал, поднимается на один пролет, мимо почтовых ящиков к площадке лифта, давит на подплавленную хулиганами кнопку. Я наблюдаю за ней, уже из тамбура, слышу, что лифт пришел и она входит в него одна… То, что нужно!
Кидаюсь в уже закрывающиеся двери лифта, девчонка замирает от неожиданности, лифт ударяется в препятствие, двери откатываются назад. На долю секунды ловлю взгляд округлившихся глаз, бросаюсь на нее и лезу под платье, хватаю за голые ноги, попу, куда еще успеваю дотянуться. Она не кричит, ЭТА не кричит, а бросив авоську отстраняется и что есть силы лупит меня ладошками по голове, спине. Больно, но, это не важно, я вырываюсь, она пытается схватить меня, чтобы лупцевать с еще большей силой, но яв один прыжок проношусь над лестничным пролетом, и как снаряд, запущенный древней баллистой, выбегаю на улицу, бегу к ближайшему углу, ныряю на бетонную отмостку у балконов, натыкаюсь на какое-то подобие палисадников, падаю, разбиваю ногу в кровь, вскакиваю и мчусь с незабываемым ощущением победы, и кажется сама удача ласкает летним, знойным ветерком мое пылающее лицо.
Скажу сразу, таких девочек было много, следователи называют это сухим словом «эпизод» содержащим в себе презрение, неотвратимость меры социальной защиты, законченное дело. А дела так и не появилось, меня пытались поймать родители, в милиции говорили о странных хулиганах, появившихся в районе, но все было впустую. Девочки ругались, дрались, пугались, злились, иногда кричали. Я выработал методику охоты, правила безопасности, в общем я хулиганил. Дерзко и безнаказанно.
А еще я любил разводить костры. Там же, под балконами, и кидать в них все, что мог собрать. Ко мне присоединялись соседские мальчишки, нас гоняли, пару раз приходил участковый по вызову, закончилось ничем. Так же на уровне нравоучений и разговоров. А я сказал, что папа был начальником милиции в этом районе? Нет? Это многое объясняет не правда ли? Укладывается в клише безнаказанности… Да? А вот нет. Отец ничего не знал, иначе думаю писать эти строки мне было бы нечем, а может и некому. Просто я с детства слышал, как работает милиция, читал журналы по криминалистике, не до конца понятные, но завораживающие фотографиями с мест преступлений, знал, как выполняются поквартирные обходы, опрос свидетелей, регистрируются заявления. Знал, и старался обезопасить себя, как показывает практика — удачно.
Я стал охотником. Не пугайтесь, еще все не так плохо, значительно позже мы переехали в другую часть страны, и в горах, я стал охотником, удачливым. Птица, зверь, я был молод, азартен, горяч, прекрасно знал свои горы, а потом развалился Союз и началась война, я вполне закономерно, в силу своего возраста, стал проводником. Водил караваны с добровольцами, оружием, медикаментами. И убил своего первого. Врага. Настоящего, бородатого…
Автомат висел на шее, солнце обжигало лицо и кисти рук, лежащих на раскаленном, пахнущем оружейной смазкой железе. Я быстро поднимался по тропинке идущей сквозь урочище на горную гряду, в весенней растительности раскрашенной великолепием горных цветов, жужжали насекомые, навязчиво кусая потное лицо, парило, от небольшого затоптанного животными озерка, пахло навозом и буйволиной мочой.
Страница 1 из 2
