— Сила Сильная и планета обетованная — Сила Сильная и планета обетованная — Раздавить меня, увы, не получится.
Добавить в моё избранное
22 мин, 53 сек 1884
Что застал он там: заставы битые, хаты сожжённые да церкви белые на дым пущены. Никого из родни не осталось, род людской лежит весь вповалочку — пошалил, погулял печенег тот злой. Печенег тот злой да вместе с тюрками.
Разозлился Алеша, разгневался, кликнул Сивушку своего верного, вскочил на него, пришпорил больно так! Ай заржал конёк, будто бесы в нём, и догнал печенега лютого. Печенега лютого да тюрка глупого. Потоптал копытами их дурны головы, не оставил в живых ни единого! Шатры же вражьи спалил дотла назло! А из кольчугушек он взял и выковал себе железный дом. Да жить остался в нём, немоту свою проклиная, юродство наружу не выставляя. Так и жил богатырь Алешенька на краю Руси, рубежи от набегов оберегая, от всякой нечисти охраняя.
Прожил добрый молодец так без малого сорок лет и четыре годика, бобылём прожил да одиночечкой. Ай прослыл он на земле могучим самым! Народ про него былины слагивал и байки баивал, мол, живёт на краю Руси богатырь-калика: ликом дурен, глух и нем, но Родину от половца сторожит, а поляка лишь одним своим ликом отпугивает!
* * *
Но случилось так, что устал терпеть одиночество могучий, русский богатырь, старый казак Алексей Попович-сын. Вышел он лунной ноченькой во двор, на улицу да под околицу. Глядь на небушко, там луна полная, на старость шедшая, богиней Дивией ему подмигивает и во весь рот широк улыбается. К ней взгорюнился наш сиротинушка:
— Гой еси, луна ясная, дева красная, велика Дивия, да ты избавь меня от порчи жуткия, от навета-наговора наистрашнейшего!
Осерчала убиенная дева-птица Алконст, наложила заветушку на весь род людской и на меня бессмертного, проклятие.
Усмехнулась Дивия, спрашивает: «А душегуб то кто, на деву ту?»
Опустился Алеша на коленочки, перекрестился богу единому (поморщилась богиня луны), а богатырь челом бьёт, кается:
— Я душегуб её! Пошёл я в лес погулять, косточки молодецкие размять, серых уточек пострелять, стрелу калёную потешить, себя позабавить. Ходил, бродил, нет нигде серых уточек, улетели серы уточки в края дальние. Опечалился я, принялся целиться во всё подряд: дерево, так в дерево; куст, так в куст. И попал нечаянно в деву-птицу Алконост. Вскрикнула она голосом человеческим и кровью истекая, прокляла меня самыми страшными проклятиями, какие есть на свете, да выпустила дух.
Вздохнула Дивия: «Врёшь ты складно, да ладно уж, напущу я на тебя обряд, а как через него пройдёшь, так всё взад и возвернёшь.»
— Что за обряд такой? — воин щурится.
«Жди птичку» — ответила богиня, умолкла и пошла по небу колесом заветным.
А богатырь спать побрёл в свой железный дом, но запоры, на всякий случай, нараспашку оставил. Наутро к его ставенкам птица чёрная ворона подлетела, в оконце стучится: «Тук-тук, открывай, богатырь великий, да бери меня супругою своей, ежели желаешь, чтоб проклятие твоё сгинуло.»
Пробудился Попович, глаза продрал, удивляется:
— Гой еси, ворона смелая, как же я тебя в жёны то возьму? Махонькая ты совсем, да и не баба, а птичка малая!
«Бери и увидишь, что будет.»
Как ни крути, но запустил мужик птицу в дом. Та зашла и превратилась в деву красную с косой чёрною. Обомлел богатырь, да и женился на ней. А как женился, так к колодцу прохладному побежал, вглядываться в своё отражение — прошло проклятие иль нет? Глядит он в воду чистутю: ан нет, не прошло проклятие, не стал Алешенька пригож собой.
«Ну ладно, — думает, — подожду ещё год-другой.»
Однако, жена богатырю досталась сварливая, говорливая, нахрапистая: поедом мужа съедает, совсем житья не даёт! Собрался воин и пошёл воевать (лишь бы из хаты долой) на одну войну, на вторую, на третью. Так до сих пор и ходит. А дома не появляется — выжила его ворона из железной клетки. Но и сама она туда редко заглядывает, наведёт порядок да в лес летит! В лесу хорошо, привольно, лишь пожары там и страшны.
Потянулись года: сто лет прошло, двести, триста, четыреста. А былинный как был на лицо крив, так и остался. Даже из его родни никто не воскрес.
Народ русский и к такому раскладу привык, как делать нечега, так судачат:
— Наш богатырь-калика пуще других богатырей. Говорят, самого Илью Муромца побивает. А и не мудрено, злости в нём хоть отбавляй!
Баю, бай, Егорка, засыпай и думу думай.
о счастье народном, о добре и зле.
о стрелах калёных.
— Аука и Илья Муромец — Носилась грусть-тоска по белу свету.
в бой, драку не ввязывалась.
но всё ж просила чего-то…
Собрался старый казак Илья Муромец как-то в лес: клещей пособирати, резвы ноги потоптати, буйну голову прохладити. А чего пошёл? Да и сам не знает: то ли от ворчливой жены ушел, то ли о жизни и смерти подумать, могилку себе присмотреть. Долго шёл: день шёл, два шёл, а на третий день и заблудился. Присел на пенёк, стал дорогу домой выглядывать.
Разозлился Алеша, разгневался, кликнул Сивушку своего верного, вскочил на него, пришпорил больно так! Ай заржал конёк, будто бесы в нём, и догнал печенега лютого. Печенега лютого да тюрка глупого. Потоптал копытами их дурны головы, не оставил в живых ни единого! Шатры же вражьи спалил дотла назло! А из кольчугушек он взял и выковал себе железный дом. Да жить остался в нём, немоту свою проклиная, юродство наружу не выставляя. Так и жил богатырь Алешенька на краю Руси, рубежи от набегов оберегая, от всякой нечисти охраняя.
Прожил добрый молодец так без малого сорок лет и четыре годика, бобылём прожил да одиночечкой. Ай прослыл он на земле могучим самым! Народ про него былины слагивал и байки баивал, мол, живёт на краю Руси богатырь-калика: ликом дурен, глух и нем, но Родину от половца сторожит, а поляка лишь одним своим ликом отпугивает!
* * *
Но случилось так, что устал терпеть одиночество могучий, русский богатырь, старый казак Алексей Попович-сын. Вышел он лунной ноченькой во двор, на улицу да под околицу. Глядь на небушко, там луна полная, на старость шедшая, богиней Дивией ему подмигивает и во весь рот широк улыбается. К ней взгорюнился наш сиротинушка:
— Гой еси, луна ясная, дева красная, велика Дивия, да ты избавь меня от порчи жуткия, от навета-наговора наистрашнейшего!
Осерчала убиенная дева-птица Алконст, наложила заветушку на весь род людской и на меня бессмертного, проклятие.
Усмехнулась Дивия, спрашивает: «А душегуб то кто, на деву ту?»
Опустился Алеша на коленочки, перекрестился богу единому (поморщилась богиня луны), а богатырь челом бьёт, кается:
— Я душегуб её! Пошёл я в лес погулять, косточки молодецкие размять, серых уточек пострелять, стрелу калёную потешить, себя позабавить. Ходил, бродил, нет нигде серых уточек, улетели серы уточки в края дальние. Опечалился я, принялся целиться во всё подряд: дерево, так в дерево; куст, так в куст. И попал нечаянно в деву-птицу Алконост. Вскрикнула она голосом человеческим и кровью истекая, прокляла меня самыми страшными проклятиями, какие есть на свете, да выпустила дух.
Вздохнула Дивия: «Врёшь ты складно, да ладно уж, напущу я на тебя обряд, а как через него пройдёшь, так всё взад и возвернёшь.»
— Что за обряд такой? — воин щурится.
«Жди птичку» — ответила богиня, умолкла и пошла по небу колесом заветным.
А богатырь спать побрёл в свой железный дом, но запоры, на всякий случай, нараспашку оставил. Наутро к его ставенкам птица чёрная ворона подлетела, в оконце стучится: «Тук-тук, открывай, богатырь великий, да бери меня супругою своей, ежели желаешь, чтоб проклятие твоё сгинуло.»
Пробудился Попович, глаза продрал, удивляется:
— Гой еси, ворона смелая, как же я тебя в жёны то возьму? Махонькая ты совсем, да и не баба, а птичка малая!
«Бери и увидишь, что будет.»
Как ни крути, но запустил мужик птицу в дом. Та зашла и превратилась в деву красную с косой чёрною. Обомлел богатырь, да и женился на ней. А как женился, так к колодцу прохладному побежал, вглядываться в своё отражение — прошло проклятие иль нет? Глядит он в воду чистутю: ан нет, не прошло проклятие, не стал Алешенька пригож собой.
«Ну ладно, — думает, — подожду ещё год-другой.»
Однако, жена богатырю досталась сварливая, говорливая, нахрапистая: поедом мужа съедает, совсем житья не даёт! Собрался воин и пошёл воевать (лишь бы из хаты долой) на одну войну, на вторую, на третью. Так до сих пор и ходит. А дома не появляется — выжила его ворона из железной клетки. Но и сама она туда редко заглядывает, наведёт порядок да в лес летит! В лесу хорошо, привольно, лишь пожары там и страшны.
Потянулись года: сто лет прошло, двести, триста, четыреста. А былинный как был на лицо крив, так и остался. Даже из его родни никто не воскрес.
Народ русский и к такому раскладу привык, как делать нечега, так судачат:
— Наш богатырь-калика пуще других богатырей. Говорят, самого Илью Муромца побивает. А и не мудрено, злости в нём хоть отбавляй!
Баю, бай, Егорка, засыпай и думу думай.
о счастье народном, о добре и зле.
о стрелах калёных.
— Аука и Илья Муромец — Носилась грусть-тоска по белу свету.
в бой, драку не ввязывалась.
но всё ж просила чего-то…
Собрался старый казак Илья Муромец как-то в лес: клещей пособирати, резвы ноги потоптати, буйну голову прохладити. А чего пошёл? Да и сам не знает: то ли от ворчливой жены ушел, то ли о жизни и смерти подумать, могилку себе присмотреть. Долго шёл: день шёл, два шёл, а на третий день и заблудился. Присел на пенёк, стал дорогу домой выглядывать.
Страница 4 из 7
