Все началось с запаха шоколада.
Добавить в моё избранное
17 мин, 1 сек 1555
Радость билась о стены, как дикая пташка, что стремится вырваться на волю.
Наконец смех иссяк. Оба сидели, вытирая лица, невидимые друг для друга.
Затем, словно мир почувствовал, что пора сменить настроение и декорации, издалека в двери церкви залетел ветер. Подхваченные им листья деревьев усыпали церковные приделы. Сумерки наполнились запахом осени. Лето и впрямь закончилось.
Отец Мэлли посмотрел сквозь решетку на дверь, увидел, как беснуется ветер, как срывает листья, унося их прочь, и вдруг, словно весной, ему захотелось улететь вместе с ними. Его душа требовала какого-то выхода, но этого выхода не было.
— Я ухожу, святой отец.
Старый священник выпрямился на стуле.
— Ты хочешь сказать, до следующего раза?
— Нет, я совсем ухожу, святой отец. Сегодня я пришел к вам в последний раз.
«Ты не можешь так поступить!» — мысленно вскричал священник и едва не произнес вслух.
Но вместо этого как можно спокойней спросил:
— Куда ты отправляешься, сын мой?
— О, по всему свету, святой отец. Всюду. Раньше я всегда боялся. Никогда нигде не бывал. Но теперь, когда я сбросил вес, я гляжу вперед. Надо побывать во многих местах, найти новую работу.
— И как долго тебя не будет, мальчик мой?
— Год, пять, может, десять лет. А вы еще будете здесь через десять лет, святой отец?
— Если Бог даст.
— Ладно, если буду проездом в Риме, куплю какую-нибудь маленькую вещицу и попрошу Папу освятить ее, а когда вернусь, приду сюда и подарю ее вам.
— Ты правда так сделаешь?
— Сделаю. Вы прощаете меня, святой отец?
— За что?
— За все.
— Мы уже простили друг друга, дорогой мальчик, а это лучшее, что люди могут сделать друг для друга.
Из-за перегородки послышалось шарканье ног.
— Ну, я пошел, святой отец. А правда, что «гуд-бай» означает«да пребудет с тобой Бог»?
— Именно это оно и означает.
— Ну, тогда гуд-бай, святой отец.
— И тебе тоже — гуд-бай во всех его первоначальных смыслах, мой мальчик.
И вот соседняя исповедальня вмиг опустела.
Молодой человек ушел.
Много лет спустя, когда отец Мэлли уже был очень стар и его постоянно клонило ко сну, его жизнь наполнилась еще одним, последним, событием. Однажды к вечеру, когда он дремал в исповедальне, слушая, как за стенами церкви шумит дождь, он почувствовал странный и в то же время знакомый запах и открыл глаза.
Из-за решетчатой перегородки нежно просачивался едва уловимый аромат шоколада.
Исповедальня скрипнула. Кто-то по ту сторону старался подобрать слова.
Старый священник подался вперед, сердце его учащенно забилось от удивления и замешательства.
— Да? — произнес он, приглашая к разговору.
— Спасибо, — наконец прошептал кто-то.
— Прошу прощения.
— Когда-то давно, — продолжал шепот, — вы мне помогли. Меня долго не было. Я в городе всего на один день. Увидел церковь. Спасибо. Это все. Мой подарок в кружке для пожертвований. Спасибо.
Послышался топот убегающих ног.
Священник впервые в своей жизни выскочил из исповедальни.
— Постой!
Но невидимка уже исчез. Высокий он был или маленький, толстый или худой — кто знает. Церковь была пуста.
В полумраке он подошел к кружке для пожертвований и помедлил, а потом запустил в нее руку. Там была большая плитка шоколада за восемьдесят девять центов.
Однажды, святой отец, услышал он давно забытый голос, я принесу вам подарок, освященный Папой.
Значит, это он, подарок? Старый священник вертел плитку в дрожащих руках. А почему бы нет? Что может быть лучше этого подарка?
Он увидел, как это было. В летний полдень у Кастель-Гандольфо пять тысяч туристов теснятся внизу, в пыли, потной толпой, а высоко над ними с балкона Папа изредка машет рукой, раздавая благословения, и вдруг среди этой суматохи, из этого моря рук и ладоней высоко поднимается одна смелая рука…
И в этой руке сверкает завернутая в серебряную фольгу плитка шоколада.
Старый священник покачал головой, совсем не удивляясь.
Он запер шоколад в особый ящик своего письменного стола и иногда, спустя годы, когда душный зной окутывал окна и отчаяние просачивалось в дверные щели, стоя позади алтаря, он доставал шоколадку и откусывал крохотный кусочек.
Конечно, то была не гостия, не тело Христово. Но то была жизнь. И она принадлежала ему. И в эти минуты, которые выпадали не часто, но и не так уж редко, когда он откусывал кусочек, тот был (спасибо тебе, Господи)… так сладок.
Наконец смех иссяк. Оба сидели, вытирая лица, невидимые друг для друга.
Затем, словно мир почувствовал, что пора сменить настроение и декорации, издалека в двери церкви залетел ветер. Подхваченные им листья деревьев усыпали церковные приделы. Сумерки наполнились запахом осени. Лето и впрямь закончилось.
Отец Мэлли посмотрел сквозь решетку на дверь, увидел, как беснуется ветер, как срывает листья, унося их прочь, и вдруг, словно весной, ему захотелось улететь вместе с ними. Его душа требовала какого-то выхода, но этого выхода не было.
— Я ухожу, святой отец.
Старый священник выпрямился на стуле.
— Ты хочешь сказать, до следующего раза?
— Нет, я совсем ухожу, святой отец. Сегодня я пришел к вам в последний раз.
«Ты не можешь так поступить!» — мысленно вскричал священник и едва не произнес вслух.
Но вместо этого как можно спокойней спросил:
— Куда ты отправляешься, сын мой?
— О, по всему свету, святой отец. Всюду. Раньше я всегда боялся. Никогда нигде не бывал. Но теперь, когда я сбросил вес, я гляжу вперед. Надо побывать во многих местах, найти новую работу.
— И как долго тебя не будет, мальчик мой?
— Год, пять, может, десять лет. А вы еще будете здесь через десять лет, святой отец?
— Если Бог даст.
— Ладно, если буду проездом в Риме, куплю какую-нибудь маленькую вещицу и попрошу Папу освятить ее, а когда вернусь, приду сюда и подарю ее вам.
— Ты правда так сделаешь?
— Сделаю. Вы прощаете меня, святой отец?
— За что?
— За все.
— Мы уже простили друг друга, дорогой мальчик, а это лучшее, что люди могут сделать друг для друга.
Из-за перегородки послышалось шарканье ног.
— Ну, я пошел, святой отец. А правда, что «гуд-бай» означает«да пребудет с тобой Бог»?
— Именно это оно и означает.
— Ну, тогда гуд-бай, святой отец.
— И тебе тоже — гуд-бай во всех его первоначальных смыслах, мой мальчик.
И вот соседняя исповедальня вмиг опустела.
Молодой человек ушел.
Много лет спустя, когда отец Мэлли уже был очень стар и его постоянно клонило ко сну, его жизнь наполнилась еще одним, последним, событием. Однажды к вечеру, когда он дремал в исповедальне, слушая, как за стенами церкви шумит дождь, он почувствовал странный и в то же время знакомый запах и открыл глаза.
Из-за решетчатой перегородки нежно просачивался едва уловимый аромат шоколада.
Исповедальня скрипнула. Кто-то по ту сторону старался подобрать слова.
Старый священник подался вперед, сердце его учащенно забилось от удивления и замешательства.
— Да? — произнес он, приглашая к разговору.
— Спасибо, — наконец прошептал кто-то.
— Прошу прощения.
— Когда-то давно, — продолжал шепот, — вы мне помогли. Меня долго не было. Я в городе всего на один день. Увидел церковь. Спасибо. Это все. Мой подарок в кружке для пожертвований. Спасибо.
Послышался топот убегающих ног.
Священник впервые в своей жизни выскочил из исповедальни.
— Постой!
Но невидимка уже исчез. Высокий он был или маленький, толстый или худой — кто знает. Церковь была пуста.
В полумраке он подошел к кружке для пожертвований и помедлил, а потом запустил в нее руку. Там была большая плитка шоколада за восемьдесят девять центов.
Однажды, святой отец, услышал он давно забытый голос, я принесу вам подарок, освященный Папой.
Значит, это он, подарок? Старый священник вертел плитку в дрожащих руках. А почему бы нет? Что может быть лучше этого подарка?
Он увидел, как это было. В летний полдень у Кастель-Гандольфо пять тысяч туристов теснятся внизу, в пыли, потной толпой, а высоко над ними с балкона Папа изредка машет рукой, раздавая благословения, и вдруг среди этой суматохи, из этого моря рук и ладоней высоко поднимается одна смелая рука…
И в этой руке сверкает завернутая в серебряную фольгу плитка шоколада.
Старый священник покачал головой, совсем не удивляясь.
Он запер шоколад в особый ящик своего письменного стола и иногда, спустя годы, когда душный зной окутывал окна и отчаяние просачивалось в дверные щели, стоя позади алтаря, он доставал шоколадку и откусывал крохотный кусочек.
Конечно, то была не гостия, не тело Христово. Но то была жизнь. И она принадлежала ему. И в эти минуты, которые выпадали не часто, но и не так уж редко, когда он откусывал кусочек, тот был (спасибо тебе, Господи)… так сладок.
Страница 5 из 5
