Я скептик по натуре. Но история, которую я хочу вам рассказать, меня зацепила.
Добавить в моё избранное
10 мин, 50 сек 3552
Имеется у меня тетка, ей уже полтинник стукнул. Дважды замужем — дважды разведенная. Не везло ей на мужиков. Один пил, другой гулял. А потом как-то ей и не до них стало. Нужно было пятерых детей поднимать, которые оказались не нужны ни одному, ни другому. Ну не суть. Прибежала она, значит, к матушке моей. Веселая такая, светится вся. Закрылись они на кухне и весь вечер прощебетали за бутылкой винца. Понял я по разговорам, что хахаль появился. И не просто хахаль, а какая-то «первая любофф» нарисовалась. Тетка довольная где-то около месяца ходила, а потом пришла вся потухшая и говорит моей матушке:
— Знаешь, Лен, он мне такое рассказал, что вот не понимаю, то ли он отделаться от меня так хочет, то ли шизофреник, то ли на самом деле это было.
Интересно стало, решил послушать, что ж и в этот раз не так все сложилось. Передаю их разговор почти без изменений:
«Ну вот ты знаешь, по нему сразу видно было, что жизнь его побила, но чтоб такое… не знаю. Я знала еще тогда, что он как в Ленинград уехал — женился. Ты же помнишь, да? Я ж тогда месяца три проревела, а потом сдуру за Леньку вышла. Там и близнецы родились, там и Ленька пить начал…» — далее минут десять соплей о том, как«Ленька-козел» ей жизнь испортил.
«И вот про Генку я и забыла. Вообще ведь о нем ничего не слышала… Хотя нет. Слышала, что дети у него появились. А, ну и видела его пару раз, когда к матери приезжал. И все… А тут иду мимо кофейни — он у окна сидит. Ну точно он, только постаревший. Ну, в общем-то, я тебе про это уже рассказывала.»
Ну вот и заобщались с ним. Все вроде хорошо было, только грустный он постоянно был. О жизни своей не рассказывал. Ни о жене, ни о детях. Хотя мне и не очень-то надо это было, но все же интересно: чем жил, чем занимался, кем работал. Сказал только, что он развелся. И никто с ним из детей общаться не хочет, да и он не хочет.
Короче, чувствую я, что вот-вот уже разъяснения должны пойти о нашем дальнейшем общении. Так и есть! Пригласил он меня к себе. Я вся такая красивая (вот дура-то!) к нему пришла. И ничего у него дома не изменилось… Ты же помнишь, где он жил? Нет? Ну на Озерной… ну там, где садик, ну там еще дома частные, с белой крышей тот, что самый страшненький. И вот, значит, я уже расположилась так удобно на диванчике, ногу на ногу закинула… Так, Вадик (это она мне), заткни-ка уши, а лучше вообще выйди«.»
Я сделал вид, что ретировался, а сам в коридоре сижу. Не поймите меня неправильно. Просто, когда я понял, про какого она Генку говорит (а это был точно тот самый Генка, про которого я думал), уйти я уже не мог.
«И, значится, на чем это я остановилась… а-а-а… и вот сижу я, а он ко мне спиной в компьютере там что-то ковыряется. Потом резко поворачивается, и смотрю я на него, а он плачет. Плачет, представляешь! Как дите малое! И говорит мне, мол, Жень, не прими за сумасшедшего — рассказать тебе кое-чего хочу. Ну я так растерялась немного. Мужику за пятьдесят, а он как ребенок ноет. Ну, говорю, хорошо. Рассказывай. И он посадил меня перед компьютером и показал фотографии двух женщин и задает мне вопрос такой: а видела ли я его жену когда-нибудь?»
Я слегка опешила от такого. Я ж шла туда не о жене его поговорить, а о нас (дура я, конечно). Говорю, видела… Ну тогда еще, помнишь, когда с Димой мы на остановке стояли — ругались по поводу квартиры, все к разводу уже шло. Пришлось же тогда мину счастливую на лице нарисовать, когда я Генку-то увидела с женой его. Идут такие — улыбаются. Жена в шубке норковой… Я ж тогда по этому поводу Димке мозг-то вынесла. Он же вещи собрал и усе. Даже насчет квартиры не разбирался…«— далее еще минут на пять, какой Димка сволочь, всю жизнь гулял, и как она его любила.»
«Ну так вот. Говорю, что видела. Та, что справа, его жена. Он переспросил, точно ли она. Говорю, точно. Родинка у нее на щеке приметная была. Это, пожалуй, единственное, что ее портило…»
Как он завыл, Ленка! Ты даже не представляешь! Столько боли, столько горя! Я уже подумала бежать, но он как чувствовал — хвать меня за руку и посадил обратно на стул. Говорит, мол, извини. Это от отчаяния. И начал рассказывать. Долго говорил. О жизни. О семье. С самого начала мне все рассказал. Как познакомился, как женился. Как любили они друг друга, как сгульнул от нее, что до развода чуть не дошло. О детях говорил — Петя и Лена. Как учились, чем болели. Как Лену машина сбила. Как в больнице она долго лежала. О переживаниях своих рассказывал. Говорил, что в Германию возили. Говорил он мне часа три. И не выпускал. Мне аж страшно стало. И жалко его, и страшно. Я уже не выдержала и спросила — зачем мне знать-то это все? Выговориться, что ли, некому? А он замолчал на минуту, наверное, и почти шепотом сказал, что ему кажется, что он куда-то не туда попал. Я спросила, мол, куда — не туда? Он опять замолчал. Надолго так. Я уж думала, он уснул. Только вот держит так цепко… А потом как давай опять выть… Ну точно выть, Лен!
— Знаешь, Лен, он мне такое рассказал, что вот не понимаю, то ли он отделаться от меня так хочет, то ли шизофреник, то ли на самом деле это было.
Интересно стало, решил послушать, что ж и в этот раз не так все сложилось. Передаю их разговор почти без изменений:
«Ну вот ты знаешь, по нему сразу видно было, что жизнь его побила, но чтоб такое… не знаю. Я знала еще тогда, что он как в Ленинград уехал — женился. Ты же помнишь, да? Я ж тогда месяца три проревела, а потом сдуру за Леньку вышла. Там и близнецы родились, там и Ленька пить начал…» — далее минут десять соплей о том, как«Ленька-козел» ей жизнь испортил.
«И вот про Генку я и забыла. Вообще ведь о нем ничего не слышала… Хотя нет. Слышала, что дети у него появились. А, ну и видела его пару раз, когда к матери приезжал. И все… А тут иду мимо кофейни — он у окна сидит. Ну точно он, только постаревший. Ну, в общем-то, я тебе про это уже рассказывала.»
Ну вот и заобщались с ним. Все вроде хорошо было, только грустный он постоянно был. О жизни своей не рассказывал. Ни о жене, ни о детях. Хотя мне и не очень-то надо это было, но все же интересно: чем жил, чем занимался, кем работал. Сказал только, что он развелся. И никто с ним из детей общаться не хочет, да и он не хочет.
Короче, чувствую я, что вот-вот уже разъяснения должны пойти о нашем дальнейшем общении. Так и есть! Пригласил он меня к себе. Я вся такая красивая (вот дура-то!) к нему пришла. И ничего у него дома не изменилось… Ты же помнишь, где он жил? Нет? Ну на Озерной… ну там, где садик, ну там еще дома частные, с белой крышей тот, что самый страшненький. И вот, значит, я уже расположилась так удобно на диванчике, ногу на ногу закинула… Так, Вадик (это она мне), заткни-ка уши, а лучше вообще выйди«.»
Я сделал вид, что ретировался, а сам в коридоре сижу. Не поймите меня неправильно. Просто, когда я понял, про какого она Генку говорит (а это был точно тот самый Генка, про которого я думал), уйти я уже не мог.
«И, значится, на чем это я остановилась… а-а-а… и вот сижу я, а он ко мне спиной в компьютере там что-то ковыряется. Потом резко поворачивается, и смотрю я на него, а он плачет. Плачет, представляешь! Как дите малое! И говорит мне, мол, Жень, не прими за сумасшедшего — рассказать тебе кое-чего хочу. Ну я так растерялась немного. Мужику за пятьдесят, а он как ребенок ноет. Ну, говорю, хорошо. Рассказывай. И он посадил меня перед компьютером и показал фотографии двух женщин и задает мне вопрос такой: а видела ли я его жену когда-нибудь?»
Я слегка опешила от такого. Я ж шла туда не о жене его поговорить, а о нас (дура я, конечно). Говорю, видела… Ну тогда еще, помнишь, когда с Димой мы на остановке стояли — ругались по поводу квартиры, все к разводу уже шло. Пришлось же тогда мину счастливую на лице нарисовать, когда я Генку-то увидела с женой его. Идут такие — улыбаются. Жена в шубке норковой… Я ж тогда по этому поводу Димке мозг-то вынесла. Он же вещи собрал и усе. Даже насчет квартиры не разбирался…«— далее еще минут на пять, какой Димка сволочь, всю жизнь гулял, и как она его любила.»
«Ну так вот. Говорю, что видела. Та, что справа, его жена. Он переспросил, точно ли она. Говорю, точно. Родинка у нее на щеке приметная была. Это, пожалуй, единственное, что ее портило…»
Как он завыл, Ленка! Ты даже не представляешь! Столько боли, столько горя! Я уже подумала бежать, но он как чувствовал — хвать меня за руку и посадил обратно на стул. Говорит, мол, извини. Это от отчаяния. И начал рассказывать. Долго говорил. О жизни. О семье. С самого начала мне все рассказал. Как познакомился, как женился. Как любили они друг друга, как сгульнул от нее, что до развода чуть не дошло. О детях говорил — Петя и Лена. Как учились, чем болели. Как Лену машина сбила. Как в больнице она долго лежала. О переживаниях своих рассказывал. Говорил, что в Германию возили. Говорил он мне часа три. И не выпускал. Мне аж страшно стало. И жалко его, и страшно. Я уже не выдержала и спросила — зачем мне знать-то это все? Выговориться, что ли, некому? А он замолчал на минуту, наверное, и почти шепотом сказал, что ему кажется, что он куда-то не туда попал. Я спросила, мол, куда — не туда? Он опять замолчал. Надолго так. Я уж думала, он уснул. Только вот держит так цепко… А потом как давай опять выть… Ну точно выть, Лен!
Страница 1 из 3
