Жила у нас бабка Вихриха (от фамилии Вихрова), до ста двух лет дожила, добрая бабка, груши и виноград воровать позволяла, лозу вербную в Вербное воскресенье — к колонке воткнула, она и выросла.
Добавить в моё избранное
2 мин, 28 сек 8470
Был у Вихрихи внук, точнее, внуков было много, но один любимый Сашка Бэня. Сидел Бэня, начиная с малолетки, выходил иногда на лето погреться и опять в тюрьму. Воровал все подряд: и что плохо лежит, и что хорошо. Ну, талант.
Вихриха, когда умирала, он как раз очередной раз заседал где-то на северах, и она оставила завещание на его мать, но строго-настрого заказала: «Как Сашка освободится, хату на него перепишешь! И в хате никто чтоб, акромя Сашки, не жил!».
Да хата-то старая, саманная, крыша камышом крытая. Как она Сашку без людей дождется? И решила дочка туда квартирантов пускать, а мы напротив их хаты вечерами вечно на лавочке торчали — гульки у нас там проходили.
И вот как ни заселятся квартиранты, так и съедут, месяца не прожив. Да так лихо съезжали, что мы их и разглядеть не успевали.
Тут дело к зиме, хату ж топить надо, а то поплывет саман. Пустила она бабу с дитем. Танька-пипетка — ее так за сифилитический нос называли — откуда она в поселке появилась, никто и не знал (в 2014 году, кстати, зарезали ее).
И вот мы на лавке тусим, она выйдет, сядет с нами и сидит, пока не разойдемся. Еще и просит, мол, посидите еще. А в хате ж у неё дочка, малюсенька совсем.
Ну, я мелкая была, годов двенадцать, а были взросляки — лет пятнадцати. Они и спрашивают, что ее на лавке держит.
Она и говорит:
— Собака там воет, всю ночь воет…
Мда-а-а, какая, на фиг, собака, если Вихриха сроду собак не держала…
— Она, — говорит, — в коридорчике воет, я ее не вижу!
Ну, одна из старших, девочка, предложила у Пипетки посидеть, собаку послушать.
Собрались мы и потопали. Коридор прошли — никого, только в хату зашли и дверь закрыли, как в коридорчике собака как заорет диким воем. Сказать, что мы испугались — ничего не сказать.
Смывались мы оттуда через окно. На другой день облазили весь коридор — все поцарапано хорошими такими когтями.
Потом еще какой-то мужик к ней приходил.
— Придет, — говорит, -станет в дверях. И только сквозняк от него.
И, главное, малышка её всегда спокойно спала, ничего не слышала и в этой хате болеть перестала.
Танька долго там продержалась, потому что бесплатно.
А потом Сашка освободился, ну и никаких собак, мужиков.
Он меня прилюбливал, все угощал вкусняшками и смеялся:
— Другим сроком выйду, а ты уже и замужем будешь.
Рассказал еще:
— Украл я резину с машины у одного мусоренка. Чё полез — не помню, пьяный был. Приволок ее домой и сложил под кровать. Ну, утром слышу: «Откройте, милиция». Да, главное, раньше-то сразу в хату перли — мордой в пол и ну шмонать, а тут стоят и на пороге мнутся. «Резина пропала, вы, гражданин, не знаете, кто мог украсть?». А я им: «Да как не знаю! Я ж и спер! Вон она, под кроватью лежит». Они: «Ох и шутник, вы, Бэня! Ха-ха-ха!». И ушли! Я аж посерел.
Несколько раз подобное было. В общем, Бэня воровать бросил и даже женился после двадцати отсиженных.
Вот вопрос: что такого сделала бабка Вихриха, Царство ей небесное, для своего любимого внука в послесмертии? Что она знала?
Вихриха, когда умирала, он как раз очередной раз заседал где-то на северах, и она оставила завещание на его мать, но строго-настрого заказала: «Как Сашка освободится, хату на него перепишешь! И в хате никто чтоб, акромя Сашки, не жил!».
Да хата-то старая, саманная, крыша камышом крытая. Как она Сашку без людей дождется? И решила дочка туда квартирантов пускать, а мы напротив их хаты вечерами вечно на лавочке торчали — гульки у нас там проходили.
И вот как ни заселятся квартиранты, так и съедут, месяца не прожив. Да так лихо съезжали, что мы их и разглядеть не успевали.
Тут дело к зиме, хату ж топить надо, а то поплывет саман. Пустила она бабу с дитем. Танька-пипетка — ее так за сифилитический нос называли — откуда она в поселке появилась, никто и не знал (в 2014 году, кстати, зарезали ее).
И вот мы на лавке тусим, она выйдет, сядет с нами и сидит, пока не разойдемся. Еще и просит, мол, посидите еще. А в хате ж у неё дочка, малюсенька совсем.
Ну, я мелкая была, годов двенадцать, а были взросляки — лет пятнадцати. Они и спрашивают, что ее на лавке держит.
Она и говорит:
— Собака там воет, всю ночь воет…
Мда-а-а, какая, на фиг, собака, если Вихриха сроду собак не держала…
— Она, — говорит, — в коридорчике воет, я ее не вижу!
Ну, одна из старших, девочка, предложила у Пипетки посидеть, собаку послушать.
Собрались мы и потопали. Коридор прошли — никого, только в хату зашли и дверь закрыли, как в коридорчике собака как заорет диким воем. Сказать, что мы испугались — ничего не сказать.
Смывались мы оттуда через окно. На другой день облазили весь коридор — все поцарапано хорошими такими когтями.
Потом еще какой-то мужик к ней приходил.
— Придет, — говорит, -станет в дверях. И только сквозняк от него.
И, главное, малышка её всегда спокойно спала, ничего не слышала и в этой хате болеть перестала.
Танька долго там продержалась, потому что бесплатно.
А потом Сашка освободился, ну и никаких собак, мужиков.
Он меня прилюбливал, все угощал вкусняшками и смеялся:
— Другим сроком выйду, а ты уже и замужем будешь.
Рассказал еще:
— Украл я резину с машины у одного мусоренка. Чё полез — не помню, пьяный был. Приволок ее домой и сложил под кровать. Ну, утром слышу: «Откройте, милиция». Да, главное, раньше-то сразу в хату перли — мордой в пол и ну шмонать, а тут стоят и на пороге мнутся. «Резина пропала, вы, гражданин, не знаете, кто мог украсть?». А я им: «Да как не знаю! Я ж и спер! Вон она, под кроватью лежит». Они: «Ох и шутник, вы, Бэня! Ха-ха-ха!». И ушли! Я аж посерел.
Несколько раз подобное было. В общем, Бэня воровать бросил и даже женился после двадцати отсиженных.
Вот вопрос: что такого сделала бабка Вихриха, Царство ей небесное, для своего любимого внука в послесмертии? Что она знала?
