— Нам бы новых, молодых специалистов… Новых идей, свежей, так сказать, крови! — взмахнула руками Ниночка над кипой бухгалтерских отчетов.
Добавить в моё избранное
2 мин, 2 сек 10509
Глаза Фонина сделались двумя любопытными иллюминаторами. Кто-то, сидевший внутри Фонина, ехидно в них выглянул, осторожно так, и ласково спросил:
— Чтось?
Товарищ Фонин был человек огромной головы, никому не понятного ума и маленьких слов.
Пухлыми ручками бухгалтерша Ниночка поправила черные волосёнки плешивенькой шевелюры, и, притянув Фонинскую физиономию к своей, цепко сжала ворот его рубашки.
— Говорят, что товарищ Фонин у себя в квартире в кота превращается. Что товарищ Фонин и не человек вовсе, а жирный кот… — томно зашептала она ему на ушко.
«Мяу!» — улыбнулся Фонин, и на внутреннем экране его сознания возникла, мерцая круглыми розовыми боками, сарделька в кожуре. Сияющие зубцы проткнули её нежную, женственную плоть, и она взлетела — к чьим-то клацающим зубам; над зубами вожделённо дергался, в сладострастных конвульсиях, кошачий ус…
— Ниночка, я страсть как люблю мясистых крыс, вроде Вас, — промурлыкал Фонин и, лязгнув клыками, вгрызся в толстую, беленькую шейку…
Симона Генриховна, жена Фонина, о странностях мужа знала, но любила его до поросячьего визга, почти так же, как сардельки.
Тем вечером на кровати в квартирке Фониных сидели двое: собственно, Симона Генриховна и тощий участковый, юноша с огромными грустными глазами.
— Если б Ви знали, — причитала она, хлюпая огромным желтым носом с маслянистой пористой кожей, — если б Ви знали, какой Тоня был шеловек…
Симона Генриховна воодушевлённо подняла глаза, и, оживая, округлилась её полная, сливочного цвета грудь:
— Пузо как кот показывал… Орал-то как…
Потом она сдавленно пискнула: «На всю квартиру!» и снова сгорбились её плечи. Симона Генриховна походила на плачущего белого бегемота.
— Почему ж он так орал, гражданочка? — боязливо приоткрыл глаз милиционер.
— Потому шо жрать он хотел… Постоянно! — зашептала Симона Генриховна и без стеснения стянула с себя розовую блузку.
— Ви не представляете, как я рада, что эта скотина больше не придёт.
Тыкая короткими пальчиками в бесконечные, запекшиеся старой кровью следы от зубов на своей нежной мягкой коже, Симона Генриховна неотрывно смотрела куда-то перед собой. Взгляд её был исполнен чувства собственной правоты и гордости за все пережитые страдания.
— Но, позвольте… Что же он ел!
— Женщин.
Участковый от волнения отгрыз пуговицу на рукаве.
— Щачем!
— Это у него был этакой… акт любви, — с круглой щеки Симоны Генриховны упала на полуобнаженную грудь кристальная слезинка.
Из-под кровати послышалось глухое шипение и скрежет когтей. Показавшаяся в следующий миг огромная кошачья морда завизжала:
— Попалась, сук*! — и раскинула черные лапы, выпустив заточенные когти.
У Симоны Генриховны моментально остановилось сердце.
Участковый подавился пуговицей и мучительно умирал целых семь с половиной минут, в ужасе вытаращив глаза на товарища Фонина: по его пушистому подбородку стекала ещё теплая, свежая кровь.
— Чтось?
Товарищ Фонин был человек огромной головы, никому не понятного ума и маленьких слов.
Пухлыми ручками бухгалтерша Ниночка поправила черные волосёнки плешивенькой шевелюры, и, притянув Фонинскую физиономию к своей, цепко сжала ворот его рубашки.
— Говорят, что товарищ Фонин у себя в квартире в кота превращается. Что товарищ Фонин и не человек вовсе, а жирный кот… — томно зашептала она ему на ушко.
«Мяу!» — улыбнулся Фонин, и на внутреннем экране его сознания возникла, мерцая круглыми розовыми боками, сарделька в кожуре. Сияющие зубцы проткнули её нежную, женственную плоть, и она взлетела — к чьим-то клацающим зубам; над зубами вожделённо дергался, в сладострастных конвульсиях, кошачий ус…
— Ниночка, я страсть как люблю мясистых крыс, вроде Вас, — промурлыкал Фонин и, лязгнув клыками, вгрызся в толстую, беленькую шейку…
Симона Генриховна, жена Фонина, о странностях мужа знала, но любила его до поросячьего визга, почти так же, как сардельки.
Тем вечером на кровати в квартирке Фониных сидели двое: собственно, Симона Генриховна и тощий участковый, юноша с огромными грустными глазами.
— Если б Ви знали, — причитала она, хлюпая огромным желтым носом с маслянистой пористой кожей, — если б Ви знали, какой Тоня был шеловек…
Симона Генриховна воодушевлённо подняла глаза, и, оживая, округлилась её полная, сливочного цвета грудь:
— Пузо как кот показывал… Орал-то как…
Потом она сдавленно пискнула: «На всю квартиру!» и снова сгорбились её плечи. Симона Генриховна походила на плачущего белого бегемота.
— Почему ж он так орал, гражданочка? — боязливо приоткрыл глаз милиционер.
— Потому шо жрать он хотел… Постоянно! — зашептала Симона Генриховна и без стеснения стянула с себя розовую блузку.
— Ви не представляете, как я рада, что эта скотина больше не придёт.
Тыкая короткими пальчиками в бесконечные, запекшиеся старой кровью следы от зубов на своей нежной мягкой коже, Симона Генриховна неотрывно смотрела куда-то перед собой. Взгляд её был исполнен чувства собственной правоты и гордости за все пережитые страдания.
— Но, позвольте… Что же он ел!
— Женщин.
Участковый от волнения отгрыз пуговицу на рукаве.
— Щачем!
— Это у него был этакой… акт любви, — с круглой щеки Симоны Генриховны упала на полуобнаженную грудь кристальная слезинка.
Из-под кровати послышалось глухое шипение и скрежет когтей. Показавшаяся в следующий миг огромная кошачья морда завизжала:
— Попалась, сук*! — и раскинула черные лапы, выпустив заточенные когти.
У Симоны Генриховны моментально остановилось сердце.
Участковый подавился пуговицей и мучительно умирал целых семь с половиной минут, в ужасе вытаращив глаза на товарища Фонина: по его пушистому подбородку стекала ещё теплая, свежая кровь.
