Жил-был старый весёлый чёрт. Было ему сто с лишним лет, и звали его Мефистофель Иванович, хоть кто-то сизенький и пьяненький, прячась на первом этаже, тихонько думал, что лучше б звали его Мефистофель Петрович. Так, мол, было бы…
Добавить в моё избранное
2 мин, 46 сек 5771
— Благозвучней! Да-да.
Пьяненькая морда озаряет своей улыбкой весь дом на Лахтинской, любуясь его фасадом. Ноги у обладателя морды волнообразны, а мысль, при том единственная — пряма, как солнечный геометрический луч. Точкой возникновения луча был левый глаз. Правый был опоясан беспросветной чернотой размером с большую шоколадную монету и потому раскрываться не мог. Морда улыбается, улыбается и лукавый чёрт.
И так они безмолвно здороваются уже двадцать три года.
— Посторонись, дедуля!
Морда оборачивается, но посторониться не успевает. Румяный курносый молодчик ухватил её под мышки и затараторил, утаскивая в парадную:
— Ремонт, дедуля, ремонт! — и головой кивает, но смутно, будто тоже кивка ждёт.
— Ремонт — это дело полезное.
— А?
— Ре. Монт.
— А… Ага!
Морда кивнул аж два раза для пущей убедительности, быстро-быстро, превращая «Ага!» из просветления в нервный смех.
— Ремонт, — торопливо прошмыгал курносый, и щёки его испуганно побледнели.
Пинком под зад отправил он морду в пропахшую соцбытом квартирку, прикрыл дверь, как вор, и упорхнул.
Морда одичало смотрела на только что захлопнувшуюся с другой стороны дверь собственной квартиры. Дрожащее сердце встрепенулось, будто вдруг схваченное чьими-то ледяными пальцами, воздух исчез, и морде подумалось, что он себя придумал сам. В левом глазу его замерцала слеза, но внезапная мысль, похожая на пробуждение после ночного кошмара, снизошла на него и озарила собою жизнь:
«Так ежели меня нет, чего бояться, что меня не будет? Коли меня нет, значит, меня никогда не было. И со мной ничего не случится. Никогда-никогда…».
Сладко улыбнулся морда и пошлёпал на кухню. Чайник поставить. Хорошо пить чай на кухне, когда знаешь, что бояться нечего. Когда солнышко в морду светит…
— Когда в животе тепло… — зажмурился морда.
— Ага. Когда жизнь конфетами пахнет, а не дерьмом. Когда по башке молотком не бьют, когда голуби на башку не гадят. Я бы тоже так пожил.
С этими словами на подоконнике умостился Мефистофель Иванович. К виску он прижал белоснежный платок с алым, расползающимся пятном… Надменно посмотрев на бледную как мел морду своего соседа, чёрт улыбнулся:
— Здрасьте.
Морда был безмолвен как покойник. Рука его повисла в воздухе, чашка разбилась, и осколки её разлетелись по всей кухне прочь от застывшей человеческой фигуры, как черти от ладана.
Мефистофель Иванович раздраженно опустил копытце на осколок. И снова улыбнулся в тридцать два зуба:
— Ещё раз: здрасьте.
Морда молчал как рыба: так же лупоглазо и булькающе.
«Глухой, наверное» — подумал Мефистофель Иванович и чуть поклонился. Морда оставался недвижим, лишь ветер из форточки чуть колыхал его седые пакли.
«Нет. Тупой, наверное».
— Может, мне ещё лезгинку тебе сплясать, чтобы ты поздоровался? Ишь, петербуржцы… Тоже мне, культура.
Мефистофель Иванович с ухмылкой закурил.
— С блокады не курил… Да как тут не закурить? Тут и чёрта в могилу сведут.
И засмеялся, вылетая в окошко:
— Это просто чёрт знает что такое! Из дома — меня… Прогнали!
Порой он прилетает на крышу родного дома, где чердачный кот по кличке Моня сообщает ему последние новости:
— Так и висит эта штука…
И кивает носом на стену.
В небе, над их головами, повисла толстая, коренастая женская фигура с нимбом над головой.
— Мефистофель Иваныч! — пропела она.
— М? — лениво отозвался тот.
— Помашите мне на прощанье… Флажком… Вашего баннера.
Тишина.
— Тьфу.
Мефистофель Иванович подумал и добавил:
— Чёрт бы Вас, милочка, побрал.
Толстушка томно вздыхает:
— Так заберите, Мефистофель Иваныч!
— Тьфу!
Моня часто играет своему другу на гитаре и хрипло поёт, кося под Высоцкого:
— Ну что ж такого, начался запой! Ну что ж такого, выгнали из дома… Скажи ещё спасибо, что живой!
И Мефистофель Иванович подпевает:
— Скажи еще спасибо, что живой…
Пьяненькая морда озаряет своей улыбкой весь дом на Лахтинской, любуясь его фасадом. Ноги у обладателя морды волнообразны, а мысль, при том единственная — пряма, как солнечный геометрический луч. Точкой возникновения луча был левый глаз. Правый был опоясан беспросветной чернотой размером с большую шоколадную монету и потому раскрываться не мог. Морда улыбается, улыбается и лукавый чёрт.
И так они безмолвно здороваются уже двадцать три года.
— Посторонись, дедуля!
Морда оборачивается, но посторониться не успевает. Румяный курносый молодчик ухватил её под мышки и затараторил, утаскивая в парадную:
— Ремонт, дедуля, ремонт! — и головой кивает, но смутно, будто тоже кивка ждёт.
— Ремонт — это дело полезное.
— А?
— Ре. Монт.
— А… Ага!
Морда кивнул аж два раза для пущей убедительности, быстро-быстро, превращая «Ага!» из просветления в нервный смех.
— Ремонт, — торопливо прошмыгал курносый, и щёки его испуганно побледнели.
Пинком под зад отправил он морду в пропахшую соцбытом квартирку, прикрыл дверь, как вор, и упорхнул.
Морда одичало смотрела на только что захлопнувшуюся с другой стороны дверь собственной квартиры. Дрожащее сердце встрепенулось, будто вдруг схваченное чьими-то ледяными пальцами, воздух исчез, и морде подумалось, что он себя придумал сам. В левом глазу его замерцала слеза, но внезапная мысль, похожая на пробуждение после ночного кошмара, снизошла на него и озарила собою жизнь:
«Так ежели меня нет, чего бояться, что меня не будет? Коли меня нет, значит, меня никогда не было. И со мной ничего не случится. Никогда-никогда…».
Сладко улыбнулся морда и пошлёпал на кухню. Чайник поставить. Хорошо пить чай на кухне, когда знаешь, что бояться нечего. Когда солнышко в морду светит…
— Когда в животе тепло… — зажмурился морда.
— Ага. Когда жизнь конфетами пахнет, а не дерьмом. Когда по башке молотком не бьют, когда голуби на башку не гадят. Я бы тоже так пожил.
С этими словами на подоконнике умостился Мефистофель Иванович. К виску он прижал белоснежный платок с алым, расползающимся пятном… Надменно посмотрев на бледную как мел морду своего соседа, чёрт улыбнулся:
— Здрасьте.
Морда был безмолвен как покойник. Рука его повисла в воздухе, чашка разбилась, и осколки её разлетелись по всей кухне прочь от застывшей человеческой фигуры, как черти от ладана.
Мефистофель Иванович раздраженно опустил копытце на осколок. И снова улыбнулся в тридцать два зуба:
— Ещё раз: здрасьте.
Морда молчал как рыба: так же лупоглазо и булькающе.
«Глухой, наверное» — подумал Мефистофель Иванович и чуть поклонился. Морда оставался недвижим, лишь ветер из форточки чуть колыхал его седые пакли.
«Нет. Тупой, наверное».
— Может, мне ещё лезгинку тебе сплясать, чтобы ты поздоровался? Ишь, петербуржцы… Тоже мне, культура.
Мефистофель Иванович с ухмылкой закурил.
— С блокады не курил… Да как тут не закурить? Тут и чёрта в могилу сведут.
И засмеялся, вылетая в окошко:
— Это просто чёрт знает что такое! Из дома — меня… Прогнали!
Порой он прилетает на крышу родного дома, где чердачный кот по кличке Моня сообщает ему последние новости:
— Так и висит эта штука…
И кивает носом на стену.
В небе, над их головами, повисла толстая, коренастая женская фигура с нимбом над головой.
— Мефистофель Иваныч! — пропела она.
— М? — лениво отозвался тот.
— Помашите мне на прощанье… Флажком… Вашего баннера.
Тишина.
— Тьфу.
Мефистофель Иванович подумал и добавил:
— Чёрт бы Вас, милочка, побрал.
Толстушка томно вздыхает:
— Так заберите, Мефистофель Иваныч!
— Тьфу!
Моня часто играет своему другу на гитаре и хрипло поёт, кося под Высоцкого:
— Ну что ж такого, начался запой! Ну что ж такого, выгнали из дома… Скажи ещё спасибо, что живой!
И Мефистофель Иванович подпевает:
— Скажи еще спасибо, что живой…
