Я городская. Городская до мозга костей. Терпеть не могу выезжать на природу.
Добавить в моё избранное
7 мин, 14 сек 1247
— Ты на кой сквернословишь, пигалица? — снова недовольно спросил кот.
— Я же с тобой не ругаюсь.
— Это, ты чего, это… это самое, — сбивчиво вырвалось у меня. Сама я стремглав забилась в угол и, вытаращив глаза, не мигая уставилась на своего внезапного собеседника.
— Мне повторить вопросец, м? — настаивал кот.
— Я… я не поняла…
— Что за люди пошли, ни во что не верят, ничего не ведают, — кот сокрушённо покачал головой.
— Разве ты не знаешь, что после третьего пара люди в баню не ходят? Эта смена для чертей, для леших, овинников, для меня в конце-то концов!
— А ты, ты… ты кто такой, котейка? — едва слышно выдавила я.
— Какой я тебе котейка, девка! — огрызнулся кот.
— Я баенник, хозяин здешний.
— Баенник? Баенник, — ошарашено повторила я и давай рыдать как очумелая, в голос. Сказать, что у меня был шок — это ничего не сказать.
— Ой, ну не голоси, не смей орать в бане, прекрати! — рявкнул баенник, но меня было уже не остановить. Я ревела в три ручья.
— Ну, смотри, пигалица, я тебя предупреждал.
Кот встал на задние лапы и неестественно вытянулся. Затем, прямо перед глазами, надулся как пузырь и начал расти. Рыдания застряли у меня в горле. Я продолжала не мигая смотреть на это безумие, опасаясь даже единожды всхлипнуть. Свет в тусклых лампочках синхронно запульсировал. Ещё мгновение и передо мною возник мерзкий старик. Голый, обрюзгший, с мокрой окладистой бородой, длинной настолько, что она прикрывала ему… то самое место. Глаза остались прежними — чёрными, почти без белков.
— Ну, ладно хоть замолчала, — вздохнул баенник и сложил руки на груди.
— И о чём ты только думала! Вечером! После третьего пара! В баню! Да не будь ты непорочна, я-б тебя угаром придушил! А так… так, я тебе жизнь, пожалуй, оставлю. Даже кипятком мучить не буду.
— С-с-спасибо, дядя, — опять попыталась выдавить я и кое-как встала. Коленки отбивали дикую дробь.
— Отпустите меня, п-п-пожалуйста.
— Э-э-э, не, это ты погоди, — ухмыльнувшись, покачал головой дед.
— У меня сегодня черти гостить хотят. Помыться придут, бражки и хлебца подарят. Но я ведь тоже должен быть радушным хозяином, правда? Чем мне прикажешь чертей угощать? Люди обо мне забыли, еду не подносят…
Я молчала, за меня говорило только громко бьющееся сердце. Взгляд потупился.
— Тянуть не буду. Всё просто. Ублажишь чертей как следует — пойдёшь домой. Не ублажишь — умрёшь от угара. Ты, конечно, суховатая, ухватить не за что… Но губки у тебя сахарные, да и молоденькая ещё… — баенник прервался, прислушиваясь.
— О! Вот, кажется, и они.
Под полом громыхнуло и старые доски затряслись в бешенном треморе. Щели меж ними стали чётче, затем шире, а вскоре разверзлись вовсе. Из возникших чернеющих канав, будто на странном рок-концерте, единым порывом взметнулись руки. Когтистые, покрытые чёрным мехом, они на мгновение остановились, словно озираясь, и ринулись ко мне. Мой визг потонул в оглушительном грохоте.
Я изо всех сил пыталась устоять на ходящих ходуном досках, пыталась не провалиться в зияющую черноту, хватаясь руками за выбивающуюся из сруба паклю. Мерзкие руки (лапы?) уже высунулись по самый локоть. Они порывались схватить меня за лодыжки, царапали мои ноги, впивались когтями в икры.
Нужно было действовать. Издав дикий крик, я вскочила на боковую лавку и кое-как разбежавшись на мыльных ногах, рыбкой прыгнула на дверь. Баенник оскалился, но схватить меня не успел — я кубарем вывалилась в предбанник и, судорожно отворив крючок, бросилась наружу. Здесь, слыша за собой многоголосый рёв, моё одуревшее тело дало такого дёру через сад, что олимпийские бегуны могут стыдливо покуривать.
Видели бы вы глаза моих родителей, родственников и приглашённых на ужин соседей, когда я, голая, мыльная, и вся перепачканная в садовой земле, ввалилась на кухню! Какие уж тут к чёрту комплексы! Истерика заполнила собой всё. Я орала про бесов, про чертей, бегала запирать окна, хваталась за голову, и металась по кухне в поисках иконок.
Утихомирили меня только часа через два. Приехавшая скорая, к счастью, не стала увозить в дурку. Наверное потому, что дурки в посёлке-то и нет. Зато врачи диагностировали у меня отравление угарным газом. Спустя неделю после случившегося, даже я была готова поверить в эту версию, да вот только чёртовы царапины на ногах напоминали о реальности произошедшего и заживали ещё очень-очень долго.
С тех пор хоть убейте — на дачу не поеду, в баню не зайду. Я городская. Городская до мозга костей.
— Я же с тобой не ругаюсь.
— Это, ты чего, это… это самое, — сбивчиво вырвалось у меня. Сама я стремглав забилась в угол и, вытаращив глаза, не мигая уставилась на своего внезапного собеседника.
— Мне повторить вопросец, м? — настаивал кот.
— Я… я не поняла…
— Что за люди пошли, ни во что не верят, ничего не ведают, — кот сокрушённо покачал головой.
— Разве ты не знаешь, что после третьего пара люди в баню не ходят? Эта смена для чертей, для леших, овинников, для меня в конце-то концов!
— А ты, ты… ты кто такой, котейка? — едва слышно выдавила я.
— Какой я тебе котейка, девка! — огрызнулся кот.
— Я баенник, хозяин здешний.
— Баенник? Баенник, — ошарашено повторила я и давай рыдать как очумелая, в голос. Сказать, что у меня был шок — это ничего не сказать.
— Ой, ну не голоси, не смей орать в бане, прекрати! — рявкнул баенник, но меня было уже не остановить. Я ревела в три ручья.
— Ну, смотри, пигалица, я тебя предупреждал.
Кот встал на задние лапы и неестественно вытянулся. Затем, прямо перед глазами, надулся как пузырь и начал расти. Рыдания застряли у меня в горле. Я продолжала не мигая смотреть на это безумие, опасаясь даже единожды всхлипнуть. Свет в тусклых лампочках синхронно запульсировал. Ещё мгновение и передо мною возник мерзкий старик. Голый, обрюзгший, с мокрой окладистой бородой, длинной настолько, что она прикрывала ему… то самое место. Глаза остались прежними — чёрными, почти без белков.
— Ну, ладно хоть замолчала, — вздохнул баенник и сложил руки на груди.
— И о чём ты только думала! Вечером! После третьего пара! В баню! Да не будь ты непорочна, я-б тебя угаром придушил! А так… так, я тебе жизнь, пожалуй, оставлю. Даже кипятком мучить не буду.
— С-с-спасибо, дядя, — опять попыталась выдавить я и кое-как встала. Коленки отбивали дикую дробь.
— Отпустите меня, п-п-пожалуйста.
— Э-э-э, не, это ты погоди, — ухмыльнувшись, покачал головой дед.
— У меня сегодня черти гостить хотят. Помыться придут, бражки и хлебца подарят. Но я ведь тоже должен быть радушным хозяином, правда? Чем мне прикажешь чертей угощать? Люди обо мне забыли, еду не подносят…
Я молчала, за меня говорило только громко бьющееся сердце. Взгляд потупился.
— Тянуть не буду. Всё просто. Ублажишь чертей как следует — пойдёшь домой. Не ублажишь — умрёшь от угара. Ты, конечно, суховатая, ухватить не за что… Но губки у тебя сахарные, да и молоденькая ещё… — баенник прервался, прислушиваясь.
— О! Вот, кажется, и они.
Под полом громыхнуло и старые доски затряслись в бешенном треморе. Щели меж ними стали чётче, затем шире, а вскоре разверзлись вовсе. Из возникших чернеющих канав, будто на странном рок-концерте, единым порывом взметнулись руки. Когтистые, покрытые чёрным мехом, они на мгновение остановились, словно озираясь, и ринулись ко мне. Мой визг потонул в оглушительном грохоте.
Я изо всех сил пыталась устоять на ходящих ходуном досках, пыталась не провалиться в зияющую черноту, хватаясь руками за выбивающуюся из сруба паклю. Мерзкие руки (лапы?) уже высунулись по самый локоть. Они порывались схватить меня за лодыжки, царапали мои ноги, впивались когтями в икры.
Нужно было действовать. Издав дикий крик, я вскочила на боковую лавку и кое-как разбежавшись на мыльных ногах, рыбкой прыгнула на дверь. Баенник оскалился, но схватить меня не успел — я кубарем вывалилась в предбанник и, судорожно отворив крючок, бросилась наружу. Здесь, слыша за собой многоголосый рёв, моё одуревшее тело дало такого дёру через сад, что олимпийские бегуны могут стыдливо покуривать.
Видели бы вы глаза моих родителей, родственников и приглашённых на ужин соседей, когда я, голая, мыльная, и вся перепачканная в садовой земле, ввалилась на кухню! Какие уж тут к чёрту комплексы! Истерика заполнила собой всё. Я орала про бесов, про чертей, бегала запирать окна, хваталась за голову, и металась по кухне в поисках иконок.
Утихомирили меня только часа через два. Приехавшая скорая, к счастью, не стала увозить в дурку. Наверное потому, что дурки в посёлке-то и нет. Зато врачи диагностировали у меня отравление угарным газом. Спустя неделю после случившегося, даже я была готова поверить в эту версию, да вот только чёртовы царапины на ногах напоминали о реальности произошедшего и заживали ещё очень-очень долго.
С тех пор хоть убейте — на дачу не поеду, в баню не зайду. Я городская. Городская до мозга костей.
Страница 2 из 2
