Марья Степановна, дородная и носатая баба, была устроена почти так же, как курица-несушка.
Добавить в моё избранное
4 мин, 21 сек 868
Иван Петрович побледнел.
— Никуда я не пойду, — мотнул он потной головой.
— Я помирать пока не собираюсь. Сами, сами.
Главврач цокал языком, вжимаясь массивными челюстями в шею, отчего казалось, что подбородков у него три штуки.
— Ксения Ивановна жива и совершенно невредима. С лицом, конечно, беда, но это у каждого второго… Вы, знаете ли, тоже не Владимир Маяковский…
Распахнулась белая дверь, и на пороге материализовалась Ксенечка. Глаза её блестели от слёз, ротик дрожал, готовый расплыться в улыбке, и всем своим видом это тщедушное белое создание в клетчатом платьишке выражало вселенское, необъятное счастье. Ручка её сжимала веревочку, привязанную к розовому воздушному шарику. Внутри барахталось морщинистое, размокшее от воды существо. Оно скалилось беззубым ртом, глядя на Ивана Петровича, и злорадно подмигивало. Это был их младенец.
Иван Петрович почувствовал, как у него холодеет в груди, и понял, что любое действие совершенно бесполезно. Он принял твёрдое решение: молчать. Молчать, не сдвинувшись и на сантиметр с этого квадратного метра.
Ксенечка неуверенно мялась на пороге. Багровые шрамы на щеках и лбу, кое-где заклеенные пластырями крест-накрест, задорно дёргались.
— Ванечка, пошли домой… — ласково пропела она.
— Мне так пирожков хочется…
— Никуда я не пойду, — мотнул он потной головой.
— Я помирать пока не собираюсь. Сами, сами.
Главврач цокал языком, вжимаясь массивными челюстями в шею, отчего казалось, что подбородков у него три штуки.
— Ксения Ивановна жива и совершенно невредима. С лицом, конечно, беда, но это у каждого второго… Вы, знаете ли, тоже не Владимир Маяковский…
Распахнулась белая дверь, и на пороге материализовалась Ксенечка. Глаза её блестели от слёз, ротик дрожал, готовый расплыться в улыбке, и всем своим видом это тщедушное белое создание в клетчатом платьишке выражало вселенское, необъятное счастье. Ручка её сжимала веревочку, привязанную к розовому воздушному шарику. Внутри барахталось морщинистое, размокшее от воды существо. Оно скалилось беззубым ртом, глядя на Ивана Петровича, и злорадно подмигивало. Это был их младенец.
Иван Петрович почувствовал, как у него холодеет в груди, и понял, что любое действие совершенно бесполезно. Он принял твёрдое решение: молчать. Молчать, не сдвинувшись и на сантиметр с этого квадратного метра.
Ксенечка неуверенно мялась на пороге. Багровые шрамы на щеках и лбу, кое-где заклеенные пластырями крест-накрест, задорно дёргались.
— Ванечка, пошли домой… — ласково пропела она.
— Мне так пирожков хочется…
Страница 2 из 2
