Меревиги

Они формируются из поглощенных нами сведений, из всего того, что мы познали на первой стадии существования.

— Откуда вам это известно?

— Сейчас услышите. Однажды со мной произошла интересная история. Рассказывать довольно долго, но раз уж нам предстоит еще пять с половиной часов глазеть друг на друга, дожидаясь прилива и отплытия, то почему бы не скрасить это время, а заодно не помочь вам расцветить крылья, которые будут вам даны? Хотите послушать?

— Больше всего на свете.

— Сначала что-то вроде предыстории,  — продолжал Донелли.

— Без нее не обойтись, она подводит к тому, что для меня особенно важно.

— Бога ради, пусть будет предыстория, раз она так поучительна.

— Как нельзя более,  — заверил он.

— Но прежде чем я начну, передайте мне, пожалуйста, бутылку, если в ней еще что-то осталось.

— Виски больше нет.

— Ну ладно, что поделаешь. Когда я жил в Индии и переезжал с места на место, разбил я как-то где-то палатку. У меня был местный слуга. Забыл его настоящее имя, да оно и не важно. Я всегда звал его Алек. Прелюбопытный был парень, остальные слуги его уважали и побаивались. Считали, он духовидец и имеет связь с потусторонним миром. Он был честен по местным понятиям, то есть не позволял никому меня грабить, но сам, конечно, потихоньку приворовывал. В Индии к этому привыкаешь и перестаешь обращать внимание. Хорошо уже то, что он не позволял другим касаться моего добра. Так вот, как уже было сказано, я разбил палатку на самом, казалось бы, подходящем месте, однако ночью спал очень плохо. Словно бы по мне ползала сороконожка. Утром я пожаловался на это Алеку и велел тщательно осмотреть матрас и землю под палаткой. На лице индуса не дрогнул ни один мускул, но в глазах вроде бы мелькнула какая-то мысль. Тем не менее я тут же об этом забыл. Следующая ночь прошла не лучше, а наутро я обнаружил на своих панджамах прореху по всей длине. Я позвал Алека, показал ему порванное платье и снова пожаловался на плохой сон. «Ах, сахиб,  — говорит Алек,  — это все проделки Абдулхамида, кровожадного негодяя!».

— Простите,  — прервал я Донелли.

— Неужели он имел в виду нынешнего турецкого султана?

— Нет-нет, не султана, а его тезку.

— Прошу прощения. Но вы упомянули кровожадного негодяя, и мне пришел на ум султан.

— Нет-нет, это другой человек. Если угодно, называйте его другим Абдулом. Но я продолжу.

— Еще только один вопрос. Абдулхамид — это ведь не индийское имя?

— А я и не говорил, что индийское,  — не без раздражения пояснил майор.

— Конечно же, он был магометанин.

— Но имя скорее турецкое или арабское.

— За это я не отвечаю, я его не крестил. Я просто повторяю слова Алека. Будете придираться — брошу рассказывать.

— Не примите за обиду,  — сказал я.

— У меня есть несомненное право проверять качество материала, который пойдет на мои будущие крылья. Продолжайте; больше я не стану перебивать.

— Очень хорошо, условились. Вы подсыхаете?

— Медленно. Солнце печет, но сушит одну сторону.

— Со мной то же самое. Думаю, нам лучше поменяться местами.

Мы осторожно пересели, и каждый водворился на противоположном планшире.

— Готово,  — заключил Донелли.

— Как там со временем? Мои часы остановились, их залепило илом.

— Мои застряли в жилетном кармане; стану добираться — испачкаю пальцы, а мыть нечем; кларет весь вылили, а виски влили куда надо.

— Ладно, не важно; времени хоть отбавляй, успею все рассказать. На чем бишь я остановился? Ах да, Алек упомянул Абдулхамида — не султана, а распоследнего негодяя. Дальше Алек сказал, что и сам обладает острым чутьем на кровь, даже пролитую сто лет назад, и что моя палатка и постель устроены на том месте, где было совершено самое что ни на есть зверское преступление. А упомянутый им Абдул — преступник, на совести которого этих зверских деяний было видимо-невидимо. Разумеется, своего сиятельного тезку он не переплюнул, но у него и возможности были не те. На том самом месте, где я находился, этот кровавый лиходей разошелся как никогда: убил своих родителей, тетку и собственных детей. Его схватили и повесили. Когда его душа рассталась с телом, нормальным порядком ей полагалось бы войти в оболочку скорпиона или другого вредоносного существа, чтобы, усовершенствовавшись через ряд воплощений, снова достигнуть того уровня, который позволяет родиться в человеческом теле.

— Простите, что перебиваю,  — не выдержал я,  — но, как я понял, Абдулхамид был магометанин, а сыны Пророка не верят в переселение душ.

— Именно этими словами я и возразил Алеку. Но он растолковал мне, что душе после смерти будет дано не по вере, а по велению судьбы: что бы ни предполагал человек при жизни относительно своего будущего состояния, существует лишь одна на всех истина, в чем ему и предстоит убедиться.