— Аю-аю-аюшки, купим сыну варежки, будет наш сынок ходить, будет варежки носить… аю-аю-аюшки…
Добавить в моё избранное
7 мин, 45 сек 224
«А может, обычный найденыш?» — только и смогла пробормотать старуха, со стоном укладываясь спать.«Дай-то бог…» — ответил старик, пытаясь уговорить самого себя, что приблудилось к Анне чье-то покинутое дитя.
Но на следующий день, когда дочь стала примерять на мальчика скроенную и сметанную из старой бабкиной юбки рубашонку, увидел старик на покрытой легким младенческим пухом спинке пятнышко. То самое, похожее на раздавленную смородинку.
Непривычно зашлось сердце, а ведь раньше никогда… Старуха ничего не видела, но ведь увидит. Как жить-то дальше? Как жить?
Анна, словно не замечала, как сторонятся мать с отцом её Ванечки, не просила помощи, сама с ним тетешкалась. Голоса они его почти не слышали, только иногда он что-то тихо шептал Анне на ухо, а она смеялась и целовала его. И во двор почти не выходил, все в доме сидел.
Колыбельку сняли — мальчик в ней не помещался, дочь его с собой укладывала, к стеночке. Но каждый вечер из-за неё доносится:
— Аю-аю-аюшки, купим сыну варежки…
А сердце теперь ныло всё чаще, все страшнее было глядеть в сторону ребенка, играющего на полу с деревянными чурбачками. Однажды старик вырезал ножиком ему уточку да лодочку, пустил в кадушку с водой, позвал Ваняшку. И краем глаза поймал в темной воде отражение — не детского лица… Да и вообще, не лица вроде. Мальчик ручки в воду сунул, разбил отражение, морок исчез, но не забылся.
Решился старик только на следующую весну, когда подрос Ваняшка, стал смотреть смелее, по двору до самой огорожи бегать. Бабы у колодца шушукались, нехорошее говорили. Дескать, войне скоро конец, воротится Петр, так ему про пожар всё обскажут, да про то, что нечисто в доме у тещи с тестем. Кто-то видел птицу сизую, что на их крыше человеческим голосом плакала, кто-то жалился, что все гусята передохли после того, как мальчишка ихний на них глянул. Евдокия совсем с лица спала, ссутулилась, испереживалась. И дальше мука будет только прибывать, потому что вот она мука — за огуречной грядкой кузнечиков ловит.
Вот и надумал — в лес, чтобы никто не видел. А там уж как получится. Поубивается дочь да смирится. Хотя в первый-то раз не смирилась. Но пусть уж лучше чурочка в колыбели, чем этот ласковый взгляд зеленых глаз. Сроду в их семье такой зелени не было, да и у Петра тоже. Старик помнил родителей зятя, хотя те померли молодыми. Петька рос сиротой, но справлялся по двору сам, а после в колхоз пошел, на тракториста выучился. Черноглазые там все были, черноглазые да черноволосые.
Анна Ваняшку отпустила радостно — пусть с дедом побегает, на цветы лесные да на бабочек посмотрит. А она пока белье отобьет. Поцеловала на дорожку да пошла к реке.
Ручонка у мальчика нежная да теплая, пальчики робко в стариковой ладони шевелятся. Да только морок это всё, не внуковы это пальчики, внука его снарядом разметало, огнем сожгло. Кто ты, наваждение лесное?
Пошли к Савёловскому болоту, к топи. Там и коровы, и мужики взрослые порой тонули, не то что малец крошечный — затянет, никто и не найдет. Как пришел в их дом гостем непрошеным, так пускай и уходит. Кто им его дал, тот пусть и забирает.
За ивняком колыхалась осока, прошлогодние камышовые стрелки торчали из новой поросли. Ваняшка вскочил на кочку, запрыгал, засмеялся — кочка-то мягкая, оседает под ним, весело. А смех колокольчиком, тает, теряется среди глухих болотных топей. Тут эха нет, все зыбкое, туманное. Только из камышей в ответ шуршит:
— Аю-аю-аюшшшки…
Замерло сердце, захолонуло, когда Ваняшка к самой трясине подбежал. По краю — травка зеленая, нежная, а дальше темная вода вся ряской затянута, только в середине просвет. Заклубился над водой туман, скрыл мальчика, даже рубашечка синяя уже не видна. Вот и ладно, вот и врать не придется, сам убежал, и не стало. Старик глаза закрыл, отвернуться хотел, но не смог.
— Аюшшшки… — сказал камыш, нежно зашелестели зеленые пальцы, приняли ребенка, погладили. Тает смех, тает, не смолкает. От болотного запаха голова кружится, кочка за кочкой под ногами пружинит.
— Стой, Ваняшка! Не ходи дальше!
А в ответ — только смех среди прядей тумана. И где-то рядом почудились две фигуры — побольше и маленькая. Внучек?
— Отпусти его, не тронь!
Разделились, распались, та, что крошечная, навстречу метнулась, к коленям прижалась. Старик наклонился к растрепанной головенке, и быстрым теплым шепотом навстречу:
— Деда…
И отголоском, которого быть не должно:
— Иди, Ваняшка, иди…
Легкий взмах то ли рук, то ли крыльев осторожной птицы, и стихло.
Как вышли на твердую землю, старик не помнил. Внучек ли вел, сам ли он в белом мареве дорогу находил, каким-то чутьем обходя обманные места, да только выбрались. Долго сидели на колкой хвое под обгорелой наполовину сосной, лес слушали. И уже не думалось, откуда мальчик. Как всякое дитя — послан им кем-то.
Но на следующий день, когда дочь стала примерять на мальчика скроенную и сметанную из старой бабкиной юбки рубашонку, увидел старик на покрытой легким младенческим пухом спинке пятнышко. То самое, похожее на раздавленную смородинку.
Непривычно зашлось сердце, а ведь раньше никогда… Старуха ничего не видела, но ведь увидит. Как жить-то дальше? Как жить?
Анна, словно не замечала, как сторонятся мать с отцом её Ванечки, не просила помощи, сама с ним тетешкалась. Голоса они его почти не слышали, только иногда он что-то тихо шептал Анне на ухо, а она смеялась и целовала его. И во двор почти не выходил, все в доме сидел.
Колыбельку сняли — мальчик в ней не помещался, дочь его с собой укладывала, к стеночке. Но каждый вечер из-за неё доносится:
— Аю-аю-аюшки, купим сыну варежки…
А сердце теперь ныло всё чаще, все страшнее было глядеть в сторону ребенка, играющего на полу с деревянными чурбачками. Однажды старик вырезал ножиком ему уточку да лодочку, пустил в кадушку с водой, позвал Ваняшку. И краем глаза поймал в темной воде отражение — не детского лица… Да и вообще, не лица вроде. Мальчик ручки в воду сунул, разбил отражение, морок исчез, но не забылся.
Решился старик только на следующую весну, когда подрос Ваняшка, стал смотреть смелее, по двору до самой огорожи бегать. Бабы у колодца шушукались, нехорошее говорили. Дескать, войне скоро конец, воротится Петр, так ему про пожар всё обскажут, да про то, что нечисто в доме у тещи с тестем. Кто-то видел птицу сизую, что на их крыше человеческим голосом плакала, кто-то жалился, что все гусята передохли после того, как мальчишка ихний на них глянул. Евдокия совсем с лица спала, ссутулилась, испереживалась. И дальше мука будет только прибывать, потому что вот она мука — за огуречной грядкой кузнечиков ловит.
Вот и надумал — в лес, чтобы никто не видел. А там уж как получится. Поубивается дочь да смирится. Хотя в первый-то раз не смирилась. Но пусть уж лучше чурочка в колыбели, чем этот ласковый взгляд зеленых глаз. Сроду в их семье такой зелени не было, да и у Петра тоже. Старик помнил родителей зятя, хотя те померли молодыми. Петька рос сиротой, но справлялся по двору сам, а после в колхоз пошел, на тракториста выучился. Черноглазые там все были, черноглазые да черноволосые.
Анна Ваняшку отпустила радостно — пусть с дедом побегает, на цветы лесные да на бабочек посмотрит. А она пока белье отобьет. Поцеловала на дорожку да пошла к реке.
Ручонка у мальчика нежная да теплая, пальчики робко в стариковой ладони шевелятся. Да только морок это всё, не внуковы это пальчики, внука его снарядом разметало, огнем сожгло. Кто ты, наваждение лесное?
Пошли к Савёловскому болоту, к топи. Там и коровы, и мужики взрослые порой тонули, не то что малец крошечный — затянет, никто и не найдет. Как пришел в их дом гостем непрошеным, так пускай и уходит. Кто им его дал, тот пусть и забирает.
За ивняком колыхалась осока, прошлогодние камышовые стрелки торчали из новой поросли. Ваняшка вскочил на кочку, запрыгал, засмеялся — кочка-то мягкая, оседает под ним, весело. А смех колокольчиком, тает, теряется среди глухих болотных топей. Тут эха нет, все зыбкое, туманное. Только из камышей в ответ шуршит:
— Аю-аю-аюшшшки…
Замерло сердце, захолонуло, когда Ваняшка к самой трясине подбежал. По краю — травка зеленая, нежная, а дальше темная вода вся ряской затянута, только в середине просвет. Заклубился над водой туман, скрыл мальчика, даже рубашечка синяя уже не видна. Вот и ладно, вот и врать не придется, сам убежал, и не стало. Старик глаза закрыл, отвернуться хотел, но не смог.
— Аюшшшки… — сказал камыш, нежно зашелестели зеленые пальцы, приняли ребенка, погладили. Тает смех, тает, не смолкает. От болотного запаха голова кружится, кочка за кочкой под ногами пружинит.
— Стой, Ваняшка! Не ходи дальше!
А в ответ — только смех среди прядей тумана. И где-то рядом почудились две фигуры — побольше и маленькая. Внучек?
— Отпусти его, не тронь!
Разделились, распались, та, что крошечная, навстречу метнулась, к коленям прижалась. Старик наклонился к растрепанной головенке, и быстрым теплым шепотом навстречу:
— Деда…
И отголоском, которого быть не должно:
— Иди, Ваняшка, иди…
Легкий взмах то ли рук, то ли крыльев осторожной птицы, и стихло.
Как вышли на твердую землю, старик не помнил. Внучек ли вел, сам ли он в белом мареве дорогу находил, каким-то чутьем обходя обманные места, да только выбрались. Долго сидели на колкой хвое под обгорелой наполовину сосной, лес слушали. И уже не думалось, откуда мальчик. Как всякое дитя — послан им кем-то.
Страница 2 из 3
