Мы жили целой семьей в очень большом и старом трехэтажном доме с чердаком, построенным еще во времена царя, на отшибе поселка. Вокруг был густой еловый лес, который гасил все звуки внешнего мира, создавая ощущения спокойствия и умиротворения. Зимой, на свет из окон, выходили дикие звери.
Добавить в моё избранное
6 мин, 22 сек 137
Тишина.
— Бабушка, я есть хочу! — пропищал я капризным голосом, пытаясь надавить на жалость.
Но бабушка молчала, неподвижно уставившись в окно.
— Бабушка, ты спишь? Я хочу кушать! — топнув правой ногой, прокричал я в темноту комнаты.
Я подошел ближе, желая растормошить старушку, выдернуть ее из лап окружившей ее дремоты. Но что-то показалось мне странным. То ли то, что моя, такая чуткая ко всему бабушка, не отвечала на крики, то ли то, насколько неподвижным был ее силуэт. Я не слышал ее дыхания, не было той родной, мирно вздымающейся под дыханием, груди, не было звука тихого сопения. Она словно вросла в старое кресло, превратившись из добродушного человека, в статую, в каменное изваяние.
Я не на шутку испугался. Я не решался тронуть старушку, я даже не мог обойти кресло и заглянуть в ее неподвижное, со спины казавшееся каменным, лицо.
— Бабушка? — позвал я ее еще раз. Ответа не последовало.
Вдруг снизу, с первого этажа, раздался глухой звук открывающейся, массивной двери.
— Мама пришла! — крикнул я и, позабыв обо всем, ринулся на первый этаж. Пробежав по коридору первого этажа, я повернул за угол, чтобы обнять пришедшую с работы маму, стоящую в прихожей.
То, что я увидел, заставило меня остановиться посреди коридора, с ужасом смотря на человека, стоящего передо мной.
Это была бабушка. Седые волосы, аккуратно собраны в хвостик на макушке, опоясывающий плечи, серый клетчатый платок. В руке она держала авоську с едой.
— Вадик, ты чего встал? Помоги продукты отнести. С тобой все в порядке? — сказала она.
Мой детский мозг сковал страх. Ведь я только что видел свою бабушку, дремлющую в кресле-качалке на втором этаже. И если это была не она, то кто? И был ли там вообще кто-то? Ведь я так и не решился посмотреть ей в лицо. Я заплакал. Бабушка подошла ко мне, спросила:
— Вадик, что ты плачешь? Что случилось?
Я ничего не ответил. Испуг сковал меня. Теперь мне казалось, что наверху была вовсе и не бабушка, а ее странная, кривая пародия. Ведь не было на ней ее любимого, расшитого бахромой, пледа. Не было ни ежедневной газеты, что она так любила читать по вечерам, ни даже вязальных спиц, обычно лежащих на столике возле нее. Все же, немного осмелев, я выдавил из себя:
— Там наверху сидела какая-то тетя, я думал это ты, — сказал я.
Сверху раздались приглушенные звуки. Кто-то медленно спускался по лестнице на первых этаж. Бабушка подняла взгляд надо мной.
— Дурашка! — отозвалась смехом бабушка. — Это же мамка твоя, не узнаешь? Повернись, вот она стоит! — радостно отозвалась бабушка, показывая куда-то за моей спиной.
— Тань, ты чего молчишь, ребенка пугаешь? — воскликнула бабушка.
Зрение у бабушки было не ахти, в свои восемьдесят лет даже в очках она видела плохо. У меня же, шестилетнего ребенка, зрение было хорошее. Последнее, что я помню перед тем как рассудок покинул меня, это то, что на мою бабушку, стоя в дальнем, темном конце коридора, мертвенно-белыми глазницами смотрело нечто, отдаленно напоминавшее человека. Тощее, с длинными, до пола руками. Оскалившись в ухмылке из острых треугольных зубов.
Вернувшаяся под утро, задержавшаяся на работе мама, обнаружила мертвую бабушку, сидящую в кресле. Диагноз — инфаркт. Меня нашли в чулане, свернувшись в клубок и плача. Я еще долго не мог оправиться после происшествия, и все еще уверен, что бабушку убило то существо, с руками до пола, и белыми провалами глаз…
— Бабушка, я есть хочу! — пропищал я капризным голосом, пытаясь надавить на жалость.
Но бабушка молчала, неподвижно уставившись в окно.
— Бабушка, ты спишь? Я хочу кушать! — топнув правой ногой, прокричал я в темноту комнаты.
Я подошел ближе, желая растормошить старушку, выдернуть ее из лап окружившей ее дремоты. Но что-то показалось мне странным. То ли то, что моя, такая чуткая ко всему бабушка, не отвечала на крики, то ли то, насколько неподвижным был ее силуэт. Я не слышал ее дыхания, не было той родной, мирно вздымающейся под дыханием, груди, не было звука тихого сопения. Она словно вросла в старое кресло, превратившись из добродушного человека, в статую, в каменное изваяние.
Я не на шутку испугался. Я не решался тронуть старушку, я даже не мог обойти кресло и заглянуть в ее неподвижное, со спины казавшееся каменным, лицо.
— Бабушка? — позвал я ее еще раз. Ответа не последовало.
Вдруг снизу, с первого этажа, раздался глухой звук открывающейся, массивной двери.
— Мама пришла! — крикнул я и, позабыв обо всем, ринулся на первый этаж. Пробежав по коридору первого этажа, я повернул за угол, чтобы обнять пришедшую с работы маму, стоящую в прихожей.
То, что я увидел, заставило меня остановиться посреди коридора, с ужасом смотря на человека, стоящего передо мной.
Это была бабушка. Седые волосы, аккуратно собраны в хвостик на макушке, опоясывающий плечи, серый клетчатый платок. В руке она держала авоську с едой.
— Вадик, ты чего встал? Помоги продукты отнести. С тобой все в порядке? — сказала она.
Мой детский мозг сковал страх. Ведь я только что видел свою бабушку, дремлющую в кресле-качалке на втором этаже. И если это была не она, то кто? И был ли там вообще кто-то? Ведь я так и не решился посмотреть ей в лицо. Я заплакал. Бабушка подошла ко мне, спросила:
— Вадик, что ты плачешь? Что случилось?
Я ничего не ответил. Испуг сковал меня. Теперь мне казалось, что наверху была вовсе и не бабушка, а ее странная, кривая пародия. Ведь не было на ней ее любимого, расшитого бахромой, пледа. Не было ни ежедневной газеты, что она так любила читать по вечерам, ни даже вязальных спиц, обычно лежащих на столике возле нее. Все же, немного осмелев, я выдавил из себя:
— Там наверху сидела какая-то тетя, я думал это ты, — сказал я.
Сверху раздались приглушенные звуки. Кто-то медленно спускался по лестнице на первых этаж. Бабушка подняла взгляд надо мной.
— Дурашка! — отозвалась смехом бабушка. — Это же мамка твоя, не узнаешь? Повернись, вот она стоит! — радостно отозвалась бабушка, показывая куда-то за моей спиной.
— Тань, ты чего молчишь, ребенка пугаешь? — воскликнула бабушка.
Зрение у бабушки было не ахти, в свои восемьдесят лет даже в очках она видела плохо. У меня же, шестилетнего ребенка, зрение было хорошее. Последнее, что я помню перед тем как рассудок покинул меня, это то, что на мою бабушку, стоя в дальнем, темном конце коридора, мертвенно-белыми глазницами смотрело нечто, отдаленно напоминавшее человека. Тощее, с длинными, до пола руками. Оскалившись в ухмылке из острых треугольных зубов.
Вернувшаяся под утро, задержавшаяся на работе мама, обнаружила мертвую бабушку, сидящую в кресле. Диагноз — инфаркт. Меня нашли в чулане, свернувшись в клубок и плача. Я еще долго не мог оправиться после происшествия, и все еще уверен, что бабушку убило то существо, с руками до пола, и белыми провалами глаз…
Страница 2 из 2
