Я открыл глаза от яркого света. Веяло утренним холодком, я поёжился и понял, что связан. Дёрнулся. Разумеется, это не помогло…
Добавить в моё избранное
5 мин, 23 сек 197
Кабина пилота сменяется столом, штабом, бумагами, картами… Я историю не особо, но кто такой Герман Геринг, я знаю; и мне внушают, что до переселения я был именно им. Это странно, он умер в сорок шестом, а я родился в семьдесят третьем. Мне говорят, что душа может блуждать многие годы, пока не найдёт истинного хозяина. Каждый сон немного отличался от предыдущего, мелкими деталями, и все эти отрывки были пугающими, но не страшными, видимо, чтоб я после каждого не пробуждался.
Я в первый раз проснулся не от яркого свечения солнца. Похоже, оно находилось за стеной между окном и потолком. Вернее, его отсутствием.
Комната преобразилась, и я долго не мог понять, как. Взглянув наверх я обомлел. Вначале я подумал, что его — потолок — просто застеклили. Но вскоре я пригляделся и оцепенел, осознав весь ужас ситуации. Надо мной висела огромная линза. И я, насколько могу судить из школьного курса физики, находился прямо в фокусе гигантского, двусторонне-выпуклого куска стекла.
Меня собрались сжигать. Причём, сжигать, как муравьишку.
В комнату вошли двое. Двое из сна. Муравей и крыса.
— Прощай, — «муравей» сделал ударение на первый слог, — Рад.
Я закричал. Опять лепил всё без разбору, даже немецкий подключился.
Они молча ушли.
Через пару часов стало невыносимо жарко. Меня тошнило — так я хотел пить. Я дрыгался из последних сил, пытаясь развязаться. Естественно, тщетно. Около одиннадцати начало припекать. Причём, в прямом смысле — кожа на спине начала печься. Кричал бы, но не мог даже хрипеть.
Вырубился на час, проснулся от дикой боли. Пучок солнца прожёг спину и теперь орудовал у лёгких. Я даже не кашлял — я выдыхал кровь.
Спустя несколько часов я пришёл в себя. Ощутил холод.
Вечер? Или смерть пришла?
Оглянувшись, я понял, что она на подходе. Я находился в достаточно вместительной морозильной камере. Льда почти не было, скорей всего, недавно размораживали.
Калория за калорией, джоуль за джоулем она забирала у меня тепло. Давила стенами и монотонным гудением. Спина примёрзла запёкшейся кровью к полу, совсем не давая мне пошевелиться.
Когда гудение прекратилось, я издал последний выдох.
Я в первый раз проснулся не от яркого свечения солнца. Похоже, оно находилось за стеной между окном и потолком. Вернее, его отсутствием.
Комната преобразилась, и я долго не мог понять, как. Взглянув наверх я обомлел. Вначале я подумал, что его — потолок — просто застеклили. Но вскоре я пригляделся и оцепенел, осознав весь ужас ситуации. Надо мной висела огромная линза. И я, насколько могу судить из школьного курса физики, находился прямо в фокусе гигантского, двусторонне-выпуклого куска стекла.
Меня собрались сжигать. Причём, сжигать, как муравьишку.
В комнату вошли двое. Двое из сна. Муравей и крыса.
— Прощай, — «муравей» сделал ударение на первый слог, — Рад.
Я закричал. Опять лепил всё без разбору, даже немецкий подключился.
Они молча ушли.
Через пару часов стало невыносимо жарко. Меня тошнило — так я хотел пить. Я дрыгался из последних сил, пытаясь развязаться. Естественно, тщетно. Около одиннадцати начало припекать. Причём, в прямом смысле — кожа на спине начала печься. Кричал бы, но не мог даже хрипеть.
Вырубился на час, проснулся от дикой боли. Пучок солнца прожёг спину и теперь орудовал у лёгких. Я даже не кашлял — я выдыхал кровь.
Спустя несколько часов я пришёл в себя. Ощутил холод.
Вечер? Или смерть пришла?
Оглянувшись, я понял, что она на подходе. Я находился в достаточно вместительной морозильной камере. Льда почти не было, скорей всего, недавно размораживали.
Калория за калорией, джоуль за джоулем она забирала у меня тепло. Давила стенами и монотонным гудением. Спина примёрзла запёкшейся кровью к полу, совсем не давая мне пошевелиться.
Когда гудение прекратилось, я издал последний выдох.
Страница 2 из 2
