Фандом: Ориджиналы. Как стать писателем — от детских фантазий к многотиражным книгам, и как выбрать героя своего романа.
Добавить в моё избранное
56 мин, 3 сек 798
Эта тема нещадно эксплуатировалась чуть не каждый день, и по телефону, и во время личных встреч.
— Детка, не пора ли тебе перестать жить в вымышленном мире и вернуться в реальную жизнь? — спрашивала она.
— У меня все нормально, мама, — пыталась отбиваться дочь. Но куда там! Если уж Софья Альфредовна садилась на своего любимого конька, ее ничем нельзя было остановить.
— Доченька, но тебе уже двадцать шесть лет! Пришло время задуматься о семье, о детишках. Ведь женский век так короток! Между прочим, в мое время, молодых мам твоего возраста акушеры уже называли старыми первородками.
— Ужасно звучит! — морщилась Алина. — Точно про корову…
— А я что тебе говорю! Пора, пора обзаводиться детьми. Или хотя бы замуж выйти. Посмотри на своих подруг. Кира уже второй раз развелась, а ты все никак в ЗАГС не сходишь. Да и вообще, я не понимаю, как ты можешь писать любовные романы, толком не имея опыта в отношениях с мужчинами? Эти твои кавалеры… Димка, Женька, да этот, как его там… в картошке который копается… А, вспомнила, Антон — это ж просто курам на смех, а не женихи! Они даже ухаживать за тобой не умели, я уже не говорю, а знании правил хорошего тона — когда приходишь в гости, приноси маме букет цветов. Ладно, обойдусь я как-нибудь без них, свои в горшках выращиваю, но, скажи мне, сколько можно витать в облаках и создавать героев, которых нет на всем белом свете? Алиночка, ау, пора вырасти из детских фантазий и завязывать с любовными романами, которые существуют только на бумаге! Главное предназначение женщины — это семья, а не работа.
— Мам, тебе хорошо так говорить, тебе с папой повезло, — возражала Алина. — Ты за ним всю жизнь живешь, как за каменной стеной, и горя не знаешь. Но сейчас-то мужчины совсем другие! Вот ту же Киру послушать, что про первого ее муженька, что про второго… Не то что замуж, из дома выходить и видеть мужчин — и то не захочешь.
— Мало ли, что рассказывает Кира! — парировала мать. — И потом, ей хотя бы есть, о чем рассказать. А у тебя весь жизненный опыт этот… как его… слово еще такое ваше, современное… Вспомнила, виртуальный. Вот. Когда мне было двадцать шесть, я уже пять лет как была замужем за твоим отцом, три года как тебя воспитывала. А ты все работаешь и работаешь, не в офисе, так над книгами своими, — света белого не видишь. А работать должен мужчина, в то время как женская обязанность — хранить тепло семейного очага, детей растить. Неужели ты решила без внуков меня оставить? Я так мечтаю понянчить деточек, пока ещё не совсем старая, пока есть силы. А то ведь так, не дай Бог, и помру, не дождавшись внучат, — Софья Альфредовна театрально промокала кружевным батистовым платочком уголки глаз — очень осторожно, чтобы не смазать косметику.
Разговоры о смерти были, конечно, чистым шантажом. Моложавость, которой Софья Альфредовна поклонялась, как язычник идолу, проявлялась во всем: в прическе с идеально уложенными золотистыми локонами, в губной помаде с перламутровым блеском, в стильной одежде, обтягивающей фигуру, сохранившую стройность, но утратившую былую грацию.
— Ну, мам, хватит уже, — отмахивалась Алина.
— Нет, не хватит! Я только начала! — недовольно произносила Софья Альфредовна, беря в руки одну из дочкиных книг и зачем-то размахивая ею. — Эти твои книги — не что иное, как косметика для души! Только учти: пудрой можно скрыть недостатки кожи, но ею нельзя запудрить собственную жизнь! Это все твой отец виноват, прости Господи! Баловал тебя, потакал тебе во всем — ах Алиночка, она у нас талант! И что из этого вышло? Вот, послушай… — и мама открывала книгу и зачитывала вслух первую попавшуюся страницу:
— «Он был похож на летний день, который хочется испить до дна. С этим мужчиной я была готова отправиться на край света, растить и воспитывать наших детей, любить и заботиться о нем так, как солнце наполняет жизнью редкий цветок…» — Тебе не нравится, как написано? — напрягалась Алина. — Думаешь, слишком банальный образ?
— Да я не о том! — восклицала мать. — Алиночка, солнышко мое, ну сколько можно переводить чувства на бумагу? Очнись, детка моя!
— Я даю людям надежду, — резко отвечала Алина.
— Да причем тут люди? Ты просто сочиняешь сказки… Для самой себя, — вздыхала мама и направлялась инспектировать дочкин холодильник.
Алину не обижало ироническое отношение матери к ее творчеству. Она привыкла, что далеко не всем людям дано наслаждаться красотой описаний и гаммой изысканных чувств, которые переживали ее герои. Немало находилось людей, особенно в интернете, кто откровенно смеялся, и иногда очень зло, над стилем Белкиной, называл ее произведения «розовыми соплями в сахаре» или подобными, столь же неприятными словами. Алина научилась игнорировать такие отзывы, быть выше их, просто не замечать — ну чем она может помочь людям, напрочь лишенным чувства прекрасного? Да ничем.
Но вот подобные разговоры с мамой ее раздражали.
— Детка, не пора ли тебе перестать жить в вымышленном мире и вернуться в реальную жизнь? — спрашивала она.
— У меня все нормально, мама, — пыталась отбиваться дочь. Но куда там! Если уж Софья Альфредовна садилась на своего любимого конька, ее ничем нельзя было остановить.
— Доченька, но тебе уже двадцать шесть лет! Пришло время задуматься о семье, о детишках. Ведь женский век так короток! Между прочим, в мое время, молодых мам твоего возраста акушеры уже называли старыми первородками.
— Ужасно звучит! — морщилась Алина. — Точно про корову…
— А я что тебе говорю! Пора, пора обзаводиться детьми. Или хотя бы замуж выйти. Посмотри на своих подруг. Кира уже второй раз развелась, а ты все никак в ЗАГС не сходишь. Да и вообще, я не понимаю, как ты можешь писать любовные романы, толком не имея опыта в отношениях с мужчинами? Эти твои кавалеры… Димка, Женька, да этот, как его там… в картошке который копается… А, вспомнила, Антон — это ж просто курам на смех, а не женихи! Они даже ухаживать за тобой не умели, я уже не говорю, а знании правил хорошего тона — когда приходишь в гости, приноси маме букет цветов. Ладно, обойдусь я как-нибудь без них, свои в горшках выращиваю, но, скажи мне, сколько можно витать в облаках и создавать героев, которых нет на всем белом свете? Алиночка, ау, пора вырасти из детских фантазий и завязывать с любовными романами, которые существуют только на бумаге! Главное предназначение женщины — это семья, а не работа.
— Мам, тебе хорошо так говорить, тебе с папой повезло, — возражала Алина. — Ты за ним всю жизнь живешь, как за каменной стеной, и горя не знаешь. Но сейчас-то мужчины совсем другие! Вот ту же Киру послушать, что про первого ее муженька, что про второго… Не то что замуж, из дома выходить и видеть мужчин — и то не захочешь.
— Мало ли, что рассказывает Кира! — парировала мать. — И потом, ей хотя бы есть, о чем рассказать. А у тебя весь жизненный опыт этот… как его… слово еще такое ваше, современное… Вспомнила, виртуальный. Вот. Когда мне было двадцать шесть, я уже пять лет как была замужем за твоим отцом, три года как тебя воспитывала. А ты все работаешь и работаешь, не в офисе, так над книгами своими, — света белого не видишь. А работать должен мужчина, в то время как женская обязанность — хранить тепло семейного очага, детей растить. Неужели ты решила без внуков меня оставить? Я так мечтаю понянчить деточек, пока ещё не совсем старая, пока есть силы. А то ведь так, не дай Бог, и помру, не дождавшись внучат, — Софья Альфредовна театрально промокала кружевным батистовым платочком уголки глаз — очень осторожно, чтобы не смазать косметику.
Разговоры о смерти были, конечно, чистым шантажом. Моложавость, которой Софья Альфредовна поклонялась, как язычник идолу, проявлялась во всем: в прическе с идеально уложенными золотистыми локонами, в губной помаде с перламутровым блеском, в стильной одежде, обтягивающей фигуру, сохранившую стройность, но утратившую былую грацию.
— Ну, мам, хватит уже, — отмахивалась Алина.
— Нет, не хватит! Я только начала! — недовольно произносила Софья Альфредовна, беря в руки одну из дочкиных книг и зачем-то размахивая ею. — Эти твои книги — не что иное, как косметика для души! Только учти: пудрой можно скрыть недостатки кожи, но ею нельзя запудрить собственную жизнь! Это все твой отец виноват, прости Господи! Баловал тебя, потакал тебе во всем — ах Алиночка, она у нас талант! И что из этого вышло? Вот, послушай… — и мама открывала книгу и зачитывала вслух первую попавшуюся страницу:
— «Он был похож на летний день, который хочется испить до дна. С этим мужчиной я была готова отправиться на край света, растить и воспитывать наших детей, любить и заботиться о нем так, как солнце наполняет жизнью редкий цветок…» — Тебе не нравится, как написано? — напрягалась Алина. — Думаешь, слишком банальный образ?
— Да я не о том! — восклицала мать. — Алиночка, солнышко мое, ну сколько можно переводить чувства на бумагу? Очнись, детка моя!
— Я даю людям надежду, — резко отвечала Алина.
— Да причем тут люди? Ты просто сочиняешь сказки… Для самой себя, — вздыхала мама и направлялась инспектировать дочкин холодильник.
Алину не обижало ироническое отношение матери к ее творчеству. Она привыкла, что далеко не всем людям дано наслаждаться красотой описаний и гаммой изысканных чувств, которые переживали ее герои. Немало находилось людей, особенно в интернете, кто откровенно смеялся, и иногда очень зло, над стилем Белкиной, называл ее произведения «розовыми соплями в сахаре» или подобными, столь же неприятными словами. Алина научилась игнорировать такие отзывы, быть выше их, просто не замечать — ну чем она может помочь людям, напрочь лишенным чувства прекрасного? Да ничем.
Но вот подобные разговоры с мамой ее раздражали.
Страница 3 из 16
