Фандом: Ориджиналы. Выдержка из неопубликованных дневников тенора-солиста с тридцатисемилетним стажем. Публикуется с выцарапанного у автора согласия. Хотя, теоретически, мне все еще могут за это дать по шапке… Отрывок из последней главы четвертого тома: «Письмо к дочери»
Добавить в моё избранное
5 мин, 45 сек 12698
Не плачь! Я еще миллион раз вернусь к вам, и мы вместе будем петь и «Травиату», и «Кармен», и «Тоску». Не плачь! Никто не застрахован от смерти. Мой уход был предопределен еще в момент моего рождения. Я сам часто думал, как он произойдет. Будете ли вы плакать на похоронах. Сколько людей придет. Не думаю, что много. Когда хоронили Пиаф, — я это хорошо помню, — весь Париж пришел проститься со своим детищем. Когда хоронили Паваротти, миллионы людей присоединились к горю семьи. Когда хоронили Лидию, многие сочли своим долгом проводить ее в последний путь. Неужели так будет и со мной? Не скажу, что я хочу этого: я никогда не любил повышенного внимания, — но если другим будет легче от этого, почему бы им и не прийти? Вам-то, я думаю, все равно…
А мне не все равно. Я верю в Бога, верю в Рай и Ад. Конечно, раньше можно было усомниться в этом, но когда тысячу раз поешь одни и те же гимны, прославляющие Христа, невольно поверишь, что Он есть. Да и ты, Эмилия, как-то рассказала мне о своей встрече на горке. Или не ты рассказала — Анна? Я уж и забыл, моя милая… Давно это было… Но я помню, как будто увидел вчера, твои карие глазенки, восхищенно рассматривающие подарки под елкой, твой возглас, когда я впервые попросил тебя помочь со звездой, твои липкие от сладостей Лидии и тетушки Плинг пальцы, которыми ты вцепилась в мою руку, чтобы не упасть. Да, я помню все, что касается тебя. Так не надо плакать! Я не хочу запоминать еще и твои слезы. Так предначертано.
Поблагодари Бога, что это не произошло тогда, десять-двенадцать лет назад, когда меня мотало по клиникам, как море мотает щепку в волнах. Это ведь тогда все началось, я знаю. Ты не говорила мне, соблюдала правила, а я давным-давно обо всем догадался. Враг ведь вернулся? Мой верный враг, который не отстанет от меня до самой моей смерти. Ничего, недолго ему еще ждать осталось… Совсем недолго. Пожалуй, даже меньше месяца. Я чувствую, как силы с каждым часом уходят прочь от меня, так что поверь старику, который потерял способность ошибаться на этот счет. Никто так не знает меня, как я сам, позволь же мне побыть своим онкологом, поставить диагноз, определить сроки.
Вытри слезки, моя Милли, не надо! Я пытаюсь существовать так, чтобы не огорчать тебя, и что же я вижу? Ты плачешь каждый день, каждый час, каждый миг, когда я не смотрю. Ты думаешь, что я способен не видеть? Глупышка! Неужели же ты, мать троих детей, не понимаешь, что я беспокоюсь о тебе гораздо больше, чем о себе? Ты ведь всегда так внимательна к Марте, Хорхе и Хулио, ты — мать! Ты думаешь, что, раз Лидия заменила тебе Шарлотту, я могу быть спокоен и заброшу тебя? Как бы не так! До сих пор слежу я за тобой, не отвожу взгляд, боюсь за каждый твой шаг. Неужели же я не вижу твоих заплаканных, потускневших глаз, твоего осунувшегося личика, не покидающего его выражения безысходности, которое ты весьма неумело пытаешься выдать за крайнюю радость?
Я пишу это, зная, что ты получишь мой дневник, когда меня уже не будет на этом свете. Именно поэтому я так смело говорю тебе обо всем. Иначе я бы смолчал, нашел в себе силы скрыть это. Но сейчас сил нет. Я нахожусь на пороге между нашим, привычным миром и неразгаданным, неизвестным, откуда не возвращался ни один смертный. Я не знаю, что будет со мной Там. Встречу ли я Лидию? Простит ли она мне мое молчание? Надеюсь, что да, ибо без нее я зачахну второй раз. Ведь, будь она рядом, все прошло бы легко, медленно и безболезненно. Но ее нет. Она давно в лучшем мире — уже девять месяцев.
Не знаю, как прожил я это время здесь. Есть что-то мистическое в том, что я вернулся из дремоты, охватившей меня после ее смерти. Ты помнишь, каким я стал тогда — раздражительным ворчуном, вечно подозревающим всех и вся. Как же досталось вам! Но если бы не вы, если бы не Патрисия, бедная старушка, которую я своим состоянием заставлял приезжать сюда, в Вену, я бы не дожил до сегодняшнего дня. Впрочем, есть ли прок от того, что я дожил? Не лучше ли было мне покинуть этот мир тогда? Наверное, все-таки нет, потому что в те дни я не понимал, что происходит вокруг меня. Я бы ушел, не сомневаясь в том, что все вы — предатели, и у вас не осталось бы ни малейшего шанса доказать обратное. А так я, чувствую, умру в окружении родных и близких мне людей, не подозревая их ни в чем.
Так не плачь же, моя Милли! Радуйся: мы еще встретимся Там. Неужели тебе нравится мое нынешнее состояние, и ты готова променять его на все блага мира? Нет? Тогда не тревожь мне сердце, не мешай ему работать. Оно и так с трудом гонит дурную кровь, не надо сбивать его. Лейкемия подточила мои силы. Я думал, что победил ее, как некоторые, которым повезло спастись, но теперь вижу, как жестоко ошибался. Тот, кто победил белокровие, — великий человек, а таких на столетие мало. Нет, я не завидую Хосе. Видно, ему осталось еще, что сделать, видно, не все он дела завершил. Я же выполнил свой долг перед человечеством, донес ему всю красоту искусства, на которую меня хватило.
А мне не все равно. Я верю в Бога, верю в Рай и Ад. Конечно, раньше можно было усомниться в этом, но когда тысячу раз поешь одни и те же гимны, прославляющие Христа, невольно поверишь, что Он есть. Да и ты, Эмилия, как-то рассказала мне о своей встрече на горке. Или не ты рассказала — Анна? Я уж и забыл, моя милая… Давно это было… Но я помню, как будто увидел вчера, твои карие глазенки, восхищенно рассматривающие подарки под елкой, твой возглас, когда я впервые попросил тебя помочь со звездой, твои липкие от сладостей Лидии и тетушки Плинг пальцы, которыми ты вцепилась в мою руку, чтобы не упасть. Да, я помню все, что касается тебя. Так не надо плакать! Я не хочу запоминать еще и твои слезы. Так предначертано.
Поблагодари Бога, что это не произошло тогда, десять-двенадцать лет назад, когда меня мотало по клиникам, как море мотает щепку в волнах. Это ведь тогда все началось, я знаю. Ты не говорила мне, соблюдала правила, а я давным-давно обо всем догадался. Враг ведь вернулся? Мой верный враг, который не отстанет от меня до самой моей смерти. Ничего, недолго ему еще ждать осталось… Совсем недолго. Пожалуй, даже меньше месяца. Я чувствую, как силы с каждым часом уходят прочь от меня, так что поверь старику, который потерял способность ошибаться на этот счет. Никто так не знает меня, как я сам, позволь же мне побыть своим онкологом, поставить диагноз, определить сроки.
Вытри слезки, моя Милли, не надо! Я пытаюсь существовать так, чтобы не огорчать тебя, и что же я вижу? Ты плачешь каждый день, каждый час, каждый миг, когда я не смотрю. Ты думаешь, что я способен не видеть? Глупышка! Неужели же ты, мать троих детей, не понимаешь, что я беспокоюсь о тебе гораздо больше, чем о себе? Ты ведь всегда так внимательна к Марте, Хорхе и Хулио, ты — мать! Ты думаешь, что, раз Лидия заменила тебе Шарлотту, я могу быть спокоен и заброшу тебя? Как бы не так! До сих пор слежу я за тобой, не отвожу взгляд, боюсь за каждый твой шаг. Неужели же я не вижу твоих заплаканных, потускневших глаз, твоего осунувшегося личика, не покидающего его выражения безысходности, которое ты весьма неумело пытаешься выдать за крайнюю радость?
Я пишу это, зная, что ты получишь мой дневник, когда меня уже не будет на этом свете. Именно поэтому я так смело говорю тебе обо всем. Иначе я бы смолчал, нашел в себе силы скрыть это. Но сейчас сил нет. Я нахожусь на пороге между нашим, привычным миром и неразгаданным, неизвестным, откуда не возвращался ни один смертный. Я не знаю, что будет со мной Там. Встречу ли я Лидию? Простит ли она мне мое молчание? Надеюсь, что да, ибо без нее я зачахну второй раз. Ведь, будь она рядом, все прошло бы легко, медленно и безболезненно. Но ее нет. Она давно в лучшем мире — уже девять месяцев.
Не знаю, как прожил я это время здесь. Есть что-то мистическое в том, что я вернулся из дремоты, охватившей меня после ее смерти. Ты помнишь, каким я стал тогда — раздражительным ворчуном, вечно подозревающим всех и вся. Как же досталось вам! Но если бы не вы, если бы не Патрисия, бедная старушка, которую я своим состоянием заставлял приезжать сюда, в Вену, я бы не дожил до сегодняшнего дня. Впрочем, есть ли прок от того, что я дожил? Не лучше ли было мне покинуть этот мир тогда? Наверное, все-таки нет, потому что в те дни я не понимал, что происходит вокруг меня. Я бы ушел, не сомневаясь в том, что все вы — предатели, и у вас не осталось бы ни малейшего шанса доказать обратное. А так я, чувствую, умру в окружении родных и близких мне людей, не подозревая их ни в чем.
Так не плачь же, моя Милли! Радуйся: мы еще встретимся Там. Неужели тебе нравится мое нынешнее состояние, и ты готова променять его на все блага мира? Нет? Тогда не тревожь мне сердце, не мешай ему работать. Оно и так с трудом гонит дурную кровь, не надо сбивать его. Лейкемия подточила мои силы. Я думал, что победил ее, как некоторые, которым повезло спастись, но теперь вижу, как жестоко ошибался. Тот, кто победил белокровие, — великий человек, а таких на столетие мало. Нет, я не завидую Хосе. Видно, ему осталось еще, что сделать, видно, не все он дела завершил. Я же выполнил свой долг перед человечеством, донес ему всю красоту искусства, на которую меня хватило.
Страница 1 из 2
