Тот, кто останется со мной

Меньше слов, больше тела

Маркус пытался быть осторожным — настолько, насколько хватало терпения. Он чувствовал раздражение, но в то же время боялся сделать хуже, поэтому лишь угрюмо молчал: молча ставил перед Оливером тарелку с едой, молча отодвигался на другой край кровати, молча пилил злым взглядом. Вуд тоже избегал разговоров, потому что начинать ему было откровенно страшно — озвученные кошмары могли показаться реальней, и, если быть до конца откровенным, говорить им было не о чем.

Флинт раздраженно выдохнул и еле заметно качнул головой, но его действия никак не прокомментировал. Несколько месяцев, когда Вуд то смотрел на него восхищенными глазами, то неосознанно вздрагивал, словно ожидал проклятия, могли бы вымотать кого угодно. Маркус и раньше к святым себя не причислял, но теперь он все чаще ловил себя на мысли, что готов сорваться. У них даже секса не было все это время, и, откровенно говоря, Маркус уже начинал подумывать, что плевать он хотел на наверняка последующую после этого безобразную вудовскую истерику, если это поможет встряхнуть того и напомнить, кем он должен быть. Не скрывались бы они от магического мира и не отслеживались бы Непростительные с такой тщательностью, Флинт бы давно приложил Оливера Империо и заставил вести себя как в Хогвартсе с поправкой на то, что этот Вуд хотел бы с ним трахаться.

Оливер, словно почувствовав, какое направление приняли его мысли, спешно засобирался и поспешил исчезнуть с кухни, провожаемый тяжелым взглядом Флинта. Маркус догнал бы его и тут же привел свою идею в исполнение, но впереди был рабочий день, а Джош — как звали Флинта здесь — не пользовался у магглов особым авторитетом, так что за прогул его могли лишить как части зарплаты, так и самой работы. Вуд же, естественно, не работал. Его существование больше напоминало жалкое влачение где-то между ролью не очень усердной женушки и домашним питомцем. Причем, на безобидную и молчаливую тварь Оливер старался походить куда больше. Наверное, как со злостью подумал Маркус, насыпь он еду ему в миску и брось ту на пол, Вуд бы не посчитал это странным. И лежак в углу устроил бы его больше, чем постель, которую он делил с Маркусом. Сам Флинт начинал подозревать, что это вудовское безумие заразно, и он сам начал слетать с катушек. Поднявшись, он отнес грязную посуду в раковину, а потом засунул в рот сигарету, прислонившись поясницей к столу. Обстановка поражала своей убогостью. И пусть Флинту приходилось существовать и в худших условиях, но тогда его больше волновала сохранность собственной шкуры, чтобы зацикливаться на грязи кругом. Руки чесались воспользоваться магией. Пара-тройка заклинаний — хоть в хозяйственных Маркус и был, мягко говоря, не силен — могли бы сделать обстановку чуть более терпимой. Но нет, ему приходилось изображать из себя сквиба. Интересно, Вуда тоже напрягала невозможность пользоваться магией? Но спрашивать не хотелось. Маркус вообще все меньше пытался обращаться к нему, лишь пристально наблюдал, надеясь обнаружить хоть какие-то изменения в поведении.

Как только первое помешательство схлынуло, и Оливер в полной мере осознал, что Флинт вернулся, к нему безотчетно вернулся и страх. Поначалу он даже не мог засыпать рядом с ним, боролся с подступающим сном, до рези в глазах пялился в нависающий над ними потолок и боялся пошевелиться. Но, если Маркус просыпался, тут же притворялся спящим, и, если его дыхание было чересчур прерывистым, Маркус, слава Мерлину, не спешил заострять на этом внимание. Оливеру постоянно казалось, что стоит ему действительно заснуть, как Флинт сомкнет пальцы на его шее и окончательно перекроет ему кислород. Дождавшись, когда дверь внизу хлопнет, безошибочно указывая на то, что Флинт покинул дом, Оливер вытянулся на кровати и прикрыл глаза. Несколько месяцев такого графика, когда он рисковал сомкнуть глаза только в то время, как Маркус находился на работе, выматывали Вуда не меньше его кошмаров.

Оливеру не приходилось еще пользоваться думосбором, а в легилименции он не слишком преуспел, но проблема была в том, что Вуд, не желая этого, снова и снова возвращался на пару месяцев назад, примеряя то роль стороннего наблюдателя, то самого себя. И Оливер затруднялся сказать, что было хуже. Пересмотренные в миллионный раз воспоминания каждый раз приносили какие-то новые, раннее незамеченные детали. Например, Оливер с точностью мог воспроизвести последние слова Кэрроу, его насмешливый тон, его неверие в то, что Вуд все же осмелится убить его. Хуже было с Монтегю. В памяти Оливера тот всплывал не только бездыханным куском человеческой плоти, но и противником на квиддичном поле в Хогвартсе. Иногда воспоминания причудливо переплетались, и Вуд вдруг переносился прямо с игры то в подворотню, где убивал кого-то, то в морг, галлюцинации о котором окончательно не отпускали его.