Фандом: Ориджиналы. Журналист из меня не вышел, дипломом универа все и ограничилось. Я искренне считал, что получил образование — и ладно, но оказалось, что за столько лет просто не попадалось мне по-настоящему интересных историй. Вот так я в это странное дело и влез по самые уши…
Добавить в моё избранное
126 мин, 19 сек 1316
И сколько раз, и когда я делал поспешные и неверные выводы — я даже предположить не мог. За жизнь набежало немало…
— Вот тут я их и нашел.
Мы стояли в большой комнате. Люди будто только недавно покинули ее, наверное, даже дачи, оставленные на зиму, были более заброшенными, только вот обои клочьями свисали со стен. Электрическая лампочка, тумба под телевизор, диван советского образца, обеденный стол, стулья, обитые выцветшей тканью. Фома показывал на тумбу, потом подошел и выдвинул ящики.
— Ничего уже не осталось. Я тут все просмотрел.
— Это ты дом в порядок привел?
— Я его почти и не трогал, — поморщился Фома. — Наверное, в деревенских домах есть что-то… души бывших хозяев сюда приходят? Стараешься их не беспокоить.
— А разве здесь кто-то умер?
Мне стало не по себе. Визит ночной гостьи я вспомнил отчетливо, пусть и сознавал, что все это — выдумки и разыгравшееся воображение.
— Не кто-то, я даже знаю, кто. Хозяйка. Я, когда пришел, нашел в соседней комнате фотографию и свечку. Односельчане, наверное, поставили. — Он прошел к закрытой двери, повернул круглую ручку. — Я ничего не трогал, даже свечу не зажигал. Но вообще ты прав, надо бы узнать, кто это, помянуть хотя бы…
Я вошел в маленькую уютную спаленку, очень деревенскую, такую, какие я видел на фотографиях. Старая, теперь уже можно сказать — старинная металлическая кровать, подушки одна на другой, посеревшая от времени кружевная накидка, синее покрывало с вязаными кружевами, легкая кисея на окне. На маленьком узком столике стояла фотография, и, хотя я никогда не видел человека, который был на ней изображен, я его тотчас узнал.
И моя догадка была абсолютно правильной.
— Есть имя Зоя в церкви? — спросил я.
— Есть, конечно, — удивленно ответил Фома. — Зоя Вифлеемская, Зоя Римская… Откуда ты знаешь?
— Та самая Зоя, в которую был влюблен Серафим. Это именно ей писала Красовская свои письма. Зоя, Заюшка. — Я протянул руку, взял фотографию со столика и прочитал надпись. — Зоя. Фамилию не разобрать. Тысяча девятьсот восемьдесят третий год, ей больше шестидесяти. И еще — «Любимой Танечке от мамы». Таня — ее дочь. Сейчас ей тоже уже много лет… Она родилась до войны. Наверное, в этом доме жил кто-то из родни мужа Зои. Может, какая тетка? Вышла замуж и уехала из Дьяконовки…
— Может быть, — тихо согласился со мной Фома. — Поставь. Я запишу в помянник Зою.
Он просительно посмотрел на меня, достал из кармана спички, зажег огарок старой свечи перед фотографией. Я догадался, что он хочет сделать, вышел, не стал ему мешать, и прикрыл дверь.
В комнате я сел на диван и задумался.
Была ли Зоя партизанской связной? С маленьким ребенком, с цыганской кровью, если бы кто-то донес, ее бы немедленно повесили. Но скорее всего — да, была, и определенно была связана с Ермолиной. Та верила ей настолько, что писала в письмах все как есть, не уточняя, а это значило, что Зоя и так была в курсе. И вместе с тем Ермолина не просила помочь ей, выступить в ее защиту. Не хотела или просто понимала, что Зое тоже никто не поверит? Потому что кто-то выходил на связь с партизанами из самой комендатуры, и это была не Зоя, иначе баба Лиза сказала бы прямо. Серафим? Был с самого начала с партизанами или просто его вынудили? Это тоже был вариант, и в пользу этой версии говорило то, что его убили. Раскрыли?
Меня мало интересовала загадочная смерть коменданта. Специалистом я не был, но детективов читал достаточно, чтобы понимать — криминалистика в те времена была в зачаточном состоянии, и имелась тысяча и одна причина его внезапной необъяснимой смерти. Немцы все списали, возможно, на партизан, а деревенские — на проклятье. А вот Ермолина, Зоя и Серафим не давали мне ни минуты покоя, и я дал себе слово, что обязательно все выясню. Понимал, что это невероятно сложно, что прошло слишком много времени, что многие архивы утеряны, что концов уже можно вообще не найти… Но все равно поклялся, что сделаю, что смогу. Поеду в архив области, найду эту самую Таню, если она еще жива, поговорю с ней, возможно, мать говорила ей что-то. А быть может, что-то знают ее внуки? Я был готов к любым сложностям, к любым разговорам, мне казалось это тем, ради чего я родился на свет: добиться, чтобы спустя столько лет люди узнали правду, какой бы она ни была…
На обратном пути мы почти не разговаривали, только Фома пару раз уточнил, точно ли я справлюсь сам и не нужна ли мне его помощь. Дождь кончился, я обогнал ползущий рейсовый автобус, и Фома попросил, чтобы я высадил его на следующей остановке.
— Он как раз до Белоселья идет, до самого храма, — сказал он. — А ты заезжай ко мне завтра. Расскажешь все, съездим в епархию, поговорим с отцами. Там много умных людей, наверняка подскажут, даже помогут. Надо докопаться до правды. Ты мне глаза открыл, — улыбнулся он.
— Вот тут я их и нашел.
Мы стояли в большой комнате. Люди будто только недавно покинули ее, наверное, даже дачи, оставленные на зиму, были более заброшенными, только вот обои клочьями свисали со стен. Электрическая лампочка, тумба под телевизор, диван советского образца, обеденный стол, стулья, обитые выцветшей тканью. Фома показывал на тумбу, потом подошел и выдвинул ящики.
— Ничего уже не осталось. Я тут все просмотрел.
— Это ты дом в порядок привел?
— Я его почти и не трогал, — поморщился Фома. — Наверное, в деревенских домах есть что-то… души бывших хозяев сюда приходят? Стараешься их не беспокоить.
— А разве здесь кто-то умер?
Мне стало не по себе. Визит ночной гостьи я вспомнил отчетливо, пусть и сознавал, что все это — выдумки и разыгравшееся воображение.
— Не кто-то, я даже знаю, кто. Хозяйка. Я, когда пришел, нашел в соседней комнате фотографию и свечку. Односельчане, наверное, поставили. — Он прошел к закрытой двери, повернул круглую ручку. — Я ничего не трогал, даже свечу не зажигал. Но вообще ты прав, надо бы узнать, кто это, помянуть хотя бы…
Я вошел в маленькую уютную спаленку, очень деревенскую, такую, какие я видел на фотографиях. Старая, теперь уже можно сказать — старинная металлическая кровать, подушки одна на другой, посеревшая от времени кружевная накидка, синее покрывало с вязаными кружевами, легкая кисея на окне. На маленьком узком столике стояла фотография, и, хотя я никогда не видел человека, который был на ней изображен, я его тотчас узнал.
И моя догадка была абсолютно правильной.
— Есть имя Зоя в церкви? — спросил я.
— Есть, конечно, — удивленно ответил Фома. — Зоя Вифлеемская, Зоя Римская… Откуда ты знаешь?
— Та самая Зоя, в которую был влюблен Серафим. Это именно ей писала Красовская свои письма. Зоя, Заюшка. — Я протянул руку, взял фотографию со столика и прочитал надпись. — Зоя. Фамилию не разобрать. Тысяча девятьсот восемьдесят третий год, ей больше шестидесяти. И еще — «Любимой Танечке от мамы». Таня — ее дочь. Сейчас ей тоже уже много лет… Она родилась до войны. Наверное, в этом доме жил кто-то из родни мужа Зои. Может, какая тетка? Вышла замуж и уехала из Дьяконовки…
— Может быть, — тихо согласился со мной Фома. — Поставь. Я запишу в помянник Зою.
Он просительно посмотрел на меня, достал из кармана спички, зажег огарок старой свечи перед фотографией. Я догадался, что он хочет сделать, вышел, не стал ему мешать, и прикрыл дверь.
В комнате я сел на диван и задумался.
Была ли Зоя партизанской связной? С маленьким ребенком, с цыганской кровью, если бы кто-то донес, ее бы немедленно повесили. Но скорее всего — да, была, и определенно была связана с Ермолиной. Та верила ей настолько, что писала в письмах все как есть, не уточняя, а это значило, что Зоя и так была в курсе. И вместе с тем Ермолина не просила помочь ей, выступить в ее защиту. Не хотела или просто понимала, что Зое тоже никто не поверит? Потому что кто-то выходил на связь с партизанами из самой комендатуры, и это была не Зоя, иначе баба Лиза сказала бы прямо. Серафим? Был с самого начала с партизанами или просто его вынудили? Это тоже был вариант, и в пользу этой версии говорило то, что его убили. Раскрыли?
Меня мало интересовала загадочная смерть коменданта. Специалистом я не был, но детективов читал достаточно, чтобы понимать — криминалистика в те времена была в зачаточном состоянии, и имелась тысяча и одна причина его внезапной необъяснимой смерти. Немцы все списали, возможно, на партизан, а деревенские — на проклятье. А вот Ермолина, Зоя и Серафим не давали мне ни минуты покоя, и я дал себе слово, что обязательно все выясню. Понимал, что это невероятно сложно, что прошло слишком много времени, что многие архивы утеряны, что концов уже можно вообще не найти… Но все равно поклялся, что сделаю, что смогу. Поеду в архив области, найду эту самую Таню, если она еще жива, поговорю с ней, возможно, мать говорила ей что-то. А быть может, что-то знают ее внуки? Я был готов к любым сложностям, к любым разговорам, мне казалось это тем, ради чего я родился на свет: добиться, чтобы спустя столько лет люди узнали правду, какой бы она ни была…
На обратном пути мы почти не разговаривали, только Фома пару раз уточнил, точно ли я справлюсь сам и не нужна ли мне его помощь. Дождь кончился, я обогнал ползущий рейсовый автобус, и Фома попросил, чтобы я высадил его на следующей остановке.
— Он как раз до Белоселья идет, до самого храма, — сказал он. — А ты заезжай ко мне завтра. Расскажешь все, съездим в епархию, поговорим с отцами. Там много умных людей, наверняка подскажут, даже помогут. Надо докопаться до правды. Ты мне глаза открыл, — улыбнулся он.
Страница 30 из 33
