Фандом: Ориджиналы. Если хочешь получить силу, нужно принести в жертву часть себя.
Добавить в моё избранное
3 мин, 15 сек 114
Свечи на алтаре разгорались медленно, словно нехотя. Веве пришлось чертить, стоя на четвереньках — нормально нагнуться ей было уже затруднительно. Руки отекли и стали неловкими, она чуть не разбила традиционное подношение — бутылку крепчайшего рома, а сигары так и вовсе выскользнули из пальцев. Но она закусила дрожащие губы, уговаривая себя еще чуть-чуть потерпеть, все собрала, все расставила по местам. В ее теперешнем положении как раз больше всего и раздражала эта неуемная плаксивость, постоянные смены настроения, внезапно возникшее желание узнать пол ребенка…
«Нет, это не ребенок, — обрывала она сама себя. — Это всего лишь плата за силу. Нужно просто потерпеть…»
Но вот уже все разложено, начертано, сказаны нужные слова, кровь белого, а затем и черного петуха окропила алтарь. Старинное зеркало в массивной раме возникло над алтарем. Она смотрит в него, но не видит своего отражения.
«Легба, — просит она. — Легба, смилуйся! Прими в жертву это нерожденное дитя, а взамен дай мне силы для мести. Силы покарать тех, кто не заслуживает жить!»
Ни стука клюки, ни шелеста ветра. Нет ответа. Но остановиться она уже не может. Делает ровно три глотка особого настоя из фляжки, бросает в тлеющую курильницу жгут из сухих трав. Все, назад пути нет. Да и не нужен он ей.
Она вдыхает полной грудью густой сизый дым и берет в правую руку нож с черной рукоятью. Дым рассеивается, а из зеркала на нее смотрит она сама, только вот не беременная.
Первый надрез на животе самый простой — прямой горизонтальный, намечающий будущий путь ребенка. С остальными сложнее, но боли совсем не чувствуется, а руки впервые за последние восемь месяцев ничуть не дрожат. Ни от страха, ни от ненависти. В ней воцаряется странное чувство покоя, помогающее вырезать на большом животе, под натянутой тонкой кожей которого бьется маленькое сердечко, знак за знаком. И с каждым последующим становится все легче. Страх сменяется уверенностью, она уже довольно усмехается, стирая кровь, струящуюся из порезов, подолом широкой длинной юбки.
Последний знак кровавым клеймом срезает с ее тела пупок. Нож отлетает в сторону, и она пальцами начинает раздвигать кожу и разрезанные мышцы живота. Кажется, это ее кишечник? Она словно просто смотрит на себя в зеркале, безразлично отмечая умелое движение ножа с белой рукоятью, вскрывающее матку.
Вот и он — главная жертва, цель всего. Она так торопится положить его на алтарь, что забывает про пуповину, которой ребенок все еще связан с ней. Губы недовольно кривятся, ожидание просто невыносимо. И она перерезает пуповину одним взмахом ножа, словно отмахиваясь от назойливого насекомого.
Кровью из разверстого живота, смешанной с околоплодными водами, она выводит последний знак на алтаре, отдавая ребенка во власть лоа.
Только вот по-прежнему ни звука не слышно вокруг, кроме ее тяжелого дыхания и тихого сердцебиения новорожденного.
«Легба! Если ты отвергаешь мою жертву, то я отдам ее другому!» — в запале кричит она. И знает, что единственный ее шанс — Барон. Только он может прийти сам, без дозволения Легбы. Но Барон жесток к ищущим мести. Впрочем, жестокой будет и кровопотеря. Зрение уже теряет четкость, отголоски боли, пока еще слабые, тонкими иглами пронзают тело. Если и Барон не примет жертву — все зря.
Но она не сдается, просто не привыкла к отказам. Исправить один знак, начертить новый веве, зажечь сигару и плеснуть на алтарь рома, смешанного с кровью.
И снова затаить дыхание и ждать. И выдохнуть облегченно, услышав раскатистый смех.
«Барон пришел, Барон примет жертву…» — было последней ее мыслью.
Бездыханное женское тело, окровавленной кучей упавшее у алтаря, вдруг выгнулось, поднялось и зависло в метре от пола, расчерченного веве.
Слой за слоем начали соединяться, сращиваться мышцы, расползались по местам внутренние органы, вновь прорастали перерезанные вены и артерии, кожа подтягивалась и становилась вновь гладкой и молодой. Кровь, ром и все остальное, что было пролито на алтарь и пол, словно втягивались обратно в женщину, делая ее еще более красивой, изящной и желанной. И лишь на месте пупка остался небольшой шрам. Тело плавно опустилось на уже чистый пол и выгнулось вновь, сотрясаемое сильнейшей судорогой. И затихло.
И распахнуло бездонные черные глаза.
Ребенок, по-прежнему лежавший на алтаре, сделал свой первый вдох и оглушительно закричал.
«Нет, это не ребенок, — обрывала она сама себя. — Это всего лишь плата за силу. Нужно просто потерпеть…»
Но вот уже все разложено, начертано, сказаны нужные слова, кровь белого, а затем и черного петуха окропила алтарь. Старинное зеркало в массивной раме возникло над алтарем. Она смотрит в него, но не видит своего отражения.
«Легба, — просит она. — Легба, смилуйся! Прими в жертву это нерожденное дитя, а взамен дай мне силы для мести. Силы покарать тех, кто не заслуживает жить!»
Ни стука клюки, ни шелеста ветра. Нет ответа. Но остановиться она уже не может. Делает ровно три глотка особого настоя из фляжки, бросает в тлеющую курильницу жгут из сухих трав. Все, назад пути нет. Да и не нужен он ей.
Она вдыхает полной грудью густой сизый дым и берет в правую руку нож с черной рукоятью. Дым рассеивается, а из зеркала на нее смотрит она сама, только вот не беременная.
Первый надрез на животе самый простой — прямой горизонтальный, намечающий будущий путь ребенка. С остальными сложнее, но боли совсем не чувствуется, а руки впервые за последние восемь месяцев ничуть не дрожат. Ни от страха, ни от ненависти. В ней воцаряется странное чувство покоя, помогающее вырезать на большом животе, под натянутой тонкой кожей которого бьется маленькое сердечко, знак за знаком. И с каждым последующим становится все легче. Страх сменяется уверенностью, она уже довольно усмехается, стирая кровь, струящуюся из порезов, подолом широкой длинной юбки.
Последний знак кровавым клеймом срезает с ее тела пупок. Нож отлетает в сторону, и она пальцами начинает раздвигать кожу и разрезанные мышцы живота. Кажется, это ее кишечник? Она словно просто смотрит на себя в зеркале, безразлично отмечая умелое движение ножа с белой рукоятью, вскрывающее матку.
Вот и он — главная жертва, цель всего. Она так торопится положить его на алтарь, что забывает про пуповину, которой ребенок все еще связан с ней. Губы недовольно кривятся, ожидание просто невыносимо. И она перерезает пуповину одним взмахом ножа, словно отмахиваясь от назойливого насекомого.
Кровью из разверстого живота, смешанной с околоплодными водами, она выводит последний знак на алтаре, отдавая ребенка во власть лоа.
Только вот по-прежнему ни звука не слышно вокруг, кроме ее тяжелого дыхания и тихого сердцебиения новорожденного.
«Легба! Если ты отвергаешь мою жертву, то я отдам ее другому!» — в запале кричит она. И знает, что единственный ее шанс — Барон. Только он может прийти сам, без дозволения Легбы. Но Барон жесток к ищущим мести. Впрочем, жестокой будет и кровопотеря. Зрение уже теряет четкость, отголоски боли, пока еще слабые, тонкими иглами пронзают тело. Если и Барон не примет жертву — все зря.
Но она не сдается, просто не привыкла к отказам. Исправить один знак, начертить новый веве, зажечь сигару и плеснуть на алтарь рома, смешанного с кровью.
И снова затаить дыхание и ждать. И выдохнуть облегченно, услышав раскатистый смех.
«Барон пришел, Барон примет жертву…» — было последней ее мыслью.
Бездыханное женское тело, окровавленной кучей упавшее у алтаря, вдруг выгнулось, поднялось и зависло в метре от пола, расчерченного веве.
Слой за слоем начали соединяться, сращиваться мышцы, расползались по местам внутренние органы, вновь прорастали перерезанные вены и артерии, кожа подтягивалась и становилась вновь гладкой и молодой. Кровь, ром и все остальное, что было пролито на алтарь и пол, словно втягивались обратно в женщину, делая ее еще более красивой, изящной и желанной. И лишь на месте пупка остался небольшой шрам. Тело плавно опустилось на уже чистый пол и выгнулось вновь, сотрясаемое сильнейшей судорогой. И затихло.
И распахнуло бездонные черные глаза.
Ребенок, по-прежнему лежавший на алтаре, сделал свой первый вдох и оглушительно закричал.
