Фандом: Ориджиналы. Без развлечений жизнь скучна и нелепа.
Добавить в моё избранное
7 мин, 24 сек 198
Людовик улыбается, как ребенок, и спешит подняться по лестнице на половину королевы. Туанетт нужна ему прямо сейчас. Она успокоит его. С ней можно сыграть в шахматы, поболтать, не думая ни о чем, спросить о сыне и увидеть, как расцветают гордостью за Карла серые любящие глаза. А можно попросить отвезти его в Малый Трианон и весь день наблюдать, как она, смеясь, возится с ягнятами.
И можно забыть обо всем, что так терзает его, что висит над ним, как Дамоклов меч, что приходит каждый день в кабинет в облике Неккера и говорит: «Депутаты требуют это, депутаты требуют то…»
«Требуют»! Да разве посмели бы они требовать что-то от Короля-Солнца, его прадеда, сотню лет назад! Разве тогда возможна была нынешняя ситуация! Как же жаль, что он не унаследовал характер своего предка…
Людовик быстро идет по коридору. Пушистый ковер глушит его шаги, холод, идущий от стен, заставляет содрогаться. Нетерпеливым жестом он приказывает лакеям остаться снаружи и проходит внутрь. Из-за первой двери доносится чей-то смех, потом ласковый голос мадам де Ламбаль:
— Проигрывать надо уметь, милочка! — и новый взрыв хохота. Людовик останавливается, прислушиваясь — не мелькнет ли среди чужого смеха тот, который нужен сейчас ему? — и с облегчением выдыхает. Меньше всего он хочет, чтобы его заметили дамы королевы. Все отчего-то уверены, что Туанетт не любит его, что изменяет ему направо и налево, и ему не хочется, чтобы их чистую, нежную, несмотря на годы, проведенные вместе, любовь оболгали.
Судя по всему, Туанетт отослала всех дам играть: Людовик не встречает ни одной. Ему кажется, что это хороший знак.
Бесшумно подходит он к последней двери, ведущей в личные покои королевы, останавливается на мгновение, собираясь с мыслями. Кивает, улыбнувшись, своему отражению в огромном зеркале и нажимает ручку.
— Любовь моя, — шепчет с придыханием Туанетт, шурша платьем. — Мой милый… Как могла я только сомневаться в этой любви? Как могла я думать, что вы откажете мне? В этой ужасной стране только вы мое спасение, моя отрада… Мой единственный друг…
Людовик, обливаясь холодным потом и чувствуя, как что-то склизкое, липкое ползет по спине, стоит на пороге покоев королевы и не может избавиться от ощущения гадливости. Туанетт, милая, любимая Туанетт, поддержка и опора короля, не видит его, вся поглощенная сжигающей страстью. Глаза ее закрыты, она еле слышно постанывает от осторожных прикосновений офицера в белом мундире. Людовик знает этот мундир. Он всегда не любил графа Ферзена, но считал это предрассудком. Теперь он знает точно: не предрассудок, но интуиция.
— Я люблю вас, моя королева, — томно шепчет Ферзен, целуя Туанетт в шею. Она запрокидывает голову, смеется, лепечет что-то, перебирая темные волосы графа. Парик вместе с треуголкой давно снят и лежит на кресле. — Люблю! И никто не заставит меня забыть это счастье!
— Фрейлины, видимо, разорят Бедняжку, — говорит Туанетт, и в горле Людовика что-то неслышно клокочет: он вдруг понимает, что Бедняжкой она называет его. — Мадам де Ламбаль придется проиграть целое состояние, прежде чем мы с вами будем удовлетворены, верно?
— Не вспоминайте о нем, прошу, — почти рычит Ферзен, толкая Туанетт куда-то в сторону, но не разжимая объятий. — Не дадим ему помешать нам… О, моя королева!
Людовик неслышно закрывает дверь. Ему противно, как будто только что перед ним открылись Содом и Гоморра. Он чувствует, как колотится где-то в горле сердце, как сочится из него капля за каплей оскверненная любовь, как стонет оно, раздавленное рукой прекраснейшей женщины Франции. Он спешит уйти от злополучной двери и вдруг натыкается взглядом на огромное зеркало.
Ничего не осталось в нем от радостного дофина, которым он был когда-то. Он словно сделался короче, приземистей, толще. Раньше он тоже замечал это. Вот только не думал, что Туанетт заметит тоже. Он считал, что ей все равно. Видимо, ошибался.
Все так же ладно сидит на нем сюртук из голубого шелка. Все так же белы кюлоты и чулки с бантами. Так же тщательно напудрен белый парик, почти светящийся в пляшущем огне свечей каким-то странным, синеватым светом. Людовик подходит поближе и как-то воровато, словно украдкой, вытирает капли пота, выступившие на висках. Его оболгали, обманули, обвели вокруг пальца. Если такое творится в его семье, у него под носом, то как может он управлять целой страной?
Или… или уже не может?
Зеркало — лучший друг правителя, учили в детстве. Оно честно показывает, что такое человек.
Зеркало у покоев Марии-Антуанетты, которые она сейчас беззастенчиво делит с графом Ферзеном, говорит королю Франции Людовику XVI, что отныне он больше не король — всего лишь раб собственого народа.
Но Людовик впервые отказывается верить себе. Более того: здесь, перед большим зеркалом, под смех Марии-Антуанетты, он заключает с самим собой пари, что сможет, выдержит все удары, приготовленные ему судьбой.
И можно забыть обо всем, что так терзает его, что висит над ним, как Дамоклов меч, что приходит каждый день в кабинет в облике Неккера и говорит: «Депутаты требуют это, депутаты требуют то…»
«Требуют»! Да разве посмели бы они требовать что-то от Короля-Солнца, его прадеда, сотню лет назад! Разве тогда возможна была нынешняя ситуация! Как же жаль, что он не унаследовал характер своего предка…
Людовик быстро идет по коридору. Пушистый ковер глушит его шаги, холод, идущий от стен, заставляет содрогаться. Нетерпеливым жестом он приказывает лакеям остаться снаружи и проходит внутрь. Из-за первой двери доносится чей-то смех, потом ласковый голос мадам де Ламбаль:
— Проигрывать надо уметь, милочка! — и новый взрыв хохота. Людовик останавливается, прислушиваясь — не мелькнет ли среди чужого смеха тот, который нужен сейчас ему? — и с облегчением выдыхает. Меньше всего он хочет, чтобы его заметили дамы королевы. Все отчего-то уверены, что Туанетт не любит его, что изменяет ему направо и налево, и ему не хочется, чтобы их чистую, нежную, несмотря на годы, проведенные вместе, любовь оболгали.
Судя по всему, Туанетт отослала всех дам играть: Людовик не встречает ни одной. Ему кажется, что это хороший знак.
Бесшумно подходит он к последней двери, ведущей в личные покои королевы, останавливается на мгновение, собираясь с мыслями. Кивает, улыбнувшись, своему отражению в огромном зеркале и нажимает ручку.
— Любовь моя, — шепчет с придыханием Туанетт, шурша платьем. — Мой милый… Как могла я только сомневаться в этой любви? Как могла я думать, что вы откажете мне? В этой ужасной стране только вы мое спасение, моя отрада… Мой единственный друг…
Людовик, обливаясь холодным потом и чувствуя, как что-то склизкое, липкое ползет по спине, стоит на пороге покоев королевы и не может избавиться от ощущения гадливости. Туанетт, милая, любимая Туанетт, поддержка и опора короля, не видит его, вся поглощенная сжигающей страстью. Глаза ее закрыты, она еле слышно постанывает от осторожных прикосновений офицера в белом мундире. Людовик знает этот мундир. Он всегда не любил графа Ферзена, но считал это предрассудком. Теперь он знает точно: не предрассудок, но интуиция.
— Я люблю вас, моя королева, — томно шепчет Ферзен, целуя Туанетт в шею. Она запрокидывает голову, смеется, лепечет что-то, перебирая темные волосы графа. Парик вместе с треуголкой давно снят и лежит на кресле. — Люблю! И никто не заставит меня забыть это счастье!
— Фрейлины, видимо, разорят Бедняжку, — говорит Туанетт, и в горле Людовика что-то неслышно клокочет: он вдруг понимает, что Бедняжкой она называет его. — Мадам де Ламбаль придется проиграть целое состояние, прежде чем мы с вами будем удовлетворены, верно?
— Не вспоминайте о нем, прошу, — почти рычит Ферзен, толкая Туанетт куда-то в сторону, но не разжимая объятий. — Не дадим ему помешать нам… О, моя королева!
Людовик неслышно закрывает дверь. Ему противно, как будто только что перед ним открылись Содом и Гоморра. Он чувствует, как колотится где-то в горле сердце, как сочится из него капля за каплей оскверненная любовь, как стонет оно, раздавленное рукой прекраснейшей женщины Франции. Он спешит уйти от злополучной двери и вдруг натыкается взглядом на огромное зеркало.
Ничего не осталось в нем от радостного дофина, которым он был когда-то. Он словно сделался короче, приземистей, толще. Раньше он тоже замечал это. Вот только не думал, что Туанетт заметит тоже. Он считал, что ей все равно. Видимо, ошибался.
Все так же ладно сидит на нем сюртук из голубого шелка. Все так же белы кюлоты и чулки с бантами. Так же тщательно напудрен белый парик, почти светящийся в пляшущем огне свечей каким-то странным, синеватым светом. Людовик подходит поближе и как-то воровато, словно украдкой, вытирает капли пота, выступившие на висках. Его оболгали, обманули, обвели вокруг пальца. Если такое творится в его семье, у него под носом, то как может он управлять целой страной?
Или… или уже не может?
Зеркало — лучший друг правителя, учили в детстве. Оно честно показывает, что такое человек.
Зеркало у покоев Марии-Антуанетты, которые она сейчас беззастенчиво делит с графом Ферзеном, говорит королю Франции Людовику XVI, что отныне он больше не король — всего лишь раб собственого народа.
Но Людовик впервые отказывается верить себе. Более того: здесь, перед большим зеркалом, под смех Марии-Антуанетты, он заключает с самим собой пари, что сможет, выдержит все удары, приготовленные ему судьбой.
Страница 2 из 3
