Совершенство

Он был сыном его лучшего друга, племянником его жены и лучшим другом дочери. Он был почти на тридцать лет моложе. Он был рыжеволосым веснушчатым мальчишкой, который строил вместе с его детьми шалаши в саду, любил овсяное печенье и терпеть не мог истории о привидениях. Гарри учил его летать на метле и заступался за него перед Гермионой, когда они с Лили утащили книгу с заклинаниями и принялись испытывать их на садовых гномах. Он был просто малыш Хьюго. Он стал совершенством.

Гарри понимает — если эта история выплывет наружу, ему конец. Если пронюхают газеты, разразится скандал, замять который будет уже невозможно. Если узнают на работе, его вышвырнут с треском, наплевав на прошлые заслуги. Если дойдет до Рона, тот его просто убьет. О том, что будет, если — когда — узнает Джинни, Гарри предпочитает не думать.

Гарри все это прекрасно понимает, и ему все равно. Сейчас — все равно. Прошлое, будущее, семья, карьера — все замыкается на четырех стенах маленькой комнатки под крышей опустевшего на несколько дней дома на Гриммо.  Нет, даже не на комнате, его мир сосредотачивается на этой самой кровати, где он сейчас лежит — голый, распластанный, крепко привязанный за руки и за ноги уверенным «Инкарцеро». Возбужденный. Ждущий. Не в силах оторвать взгляда от Хьюго. Хьюго никогда не завязывает ему глаза, позволяя смотреть на себя.

Обнаженное по пояс тело Хьюго мерцает в дрожащем сиянии свечей — оно словно светится само, холодным серебристым светом, только волосы золотятся, как тягучий лесной мед. Такое гибкое, белокожее, соблазнительное, сильное… У Гарри перехватывает дыхание — ему снова кажется, что он никогда в жизни не видел ничего прекраснее, что он недостоин такой красоты.

— Мы ведь договаривались, что ты удаляешь лишнее со своего тела? — грубое, собственническое прикосновение оставляет красные отметины на коже. Эта сладкая боль — предвестие того, что будет дальше. Он никогда не знает, что придумал сегодня Хьюго. Единственное, что ему известно — все происходящее здесь соответствует трем принципам: безопасности, разумности и добровольности.

Гарри напрягается, но не пытается увернуться. Любое неповиновение воле Хьюго в этой комнате наказуемо — и это правильно.

— Я жду ответа, — жестко прерывает уход в нирвану Хьюго.

— Да, — на выдохе произносит Гарри.

В руке Хьюго появляется опасная бритва, а на столик рядом, повинуясь тихому «Акцио», приземляются помазок и крем для бритья. От одного взгляда на эти несовременные бритвенные принадлежности кровь закипает адреналиновыми пузырьками, бурлит в венах, заставляя пульс стучать в висках. Гарри сглатывает и замирает от обманчиво нежных движений помазка, который прикасается к лобку изощренной лаской. Потом в ход идет бритва — Гарри ждет боли, но ее нет, Хьюго осторожен, очень осторожен, острое лезвие кружит и скользит в миллиметре от напряженного члена, не задевая его, лишь обдавая холодом стали. Возбуждение растет, но Гарри лежит неподвижно, а Хьюго спокоен и сосредоточен.

— Так-то лучше, — говорит он, удовлетворенно разглядывая дело своих рук, и берет горящую свечу. — Не закрывай глаза.

Первая горячая капля падает на грудь. Гарри вздрагивает, хрипло выдыхает, молча выгибается в путах, сам не зная, чего сейчас больше — боли или наслаждения. Так они еще не играли… Он не закрывает глаз, потому что это красиво: руки с тонкими пальцами, крепко держащие свечу, мускулы, выделяющиеся под белоснежной кожей, внимательные голубые глаза.  

Вторая капля стремительно следует за первой, падая на кожу чуть ниже соска. Хьюго знает, что делает — чувствительные соски никогда не будут обожжены. Гарри прикрывает глаза, уплывает куда-то за стены маленькой комнатки, всегда закрытой на мудреный маггловский замок, не поддающийся никаким отпирающим заклинаниям.

— Открой глаза! — жестко окликает Хьюго. Гарри подчиняется и смотрит, как от груди до пупка медленно ложится дорожка из застывающих капель. Хьюго проводит вдоль дорожки пальцами — его пальцы кажутся прохладными, но это не успокаивает, а возбуждает еще больше.

— Еще? — спрашивает Хьюго, поднимая свечу. Огоньки пляшут в его глазах. Гарри молча кивает — еще. Но прикосновений больше нет — капли спускаются вниз, к ногам, едва терпимые, горячие. Гарри стонет. Это можно, стонать ему не запрещено, наоборот, Хьюго нравится слушать его стоны. Одна из капель падает на нежную кожу внутренней стороны бедра, заставляя выгнуться дугой. Перед глазами все плывет, расплывается, и только лицо Хьюго остается четким.

— Лежи спокойно!

Гарри снова смотрит на него почти ясным взглядом. Почти. В нем остается возбуждение, удовольствие, граничащее с небытием, желание снова погрузиться в наслаждение на тонкой грани боли. Полностью довериться Хьюго, подчиниться, растворяясь в нем, забывая о себе.

Держа свечу в левой руке, правой Хьюго взмахивает палочкой, ослабляет стягивающие ноги Гарри веревки и поднимает его колени вверх, разводя их широко в стороны.