Фандом: Ориджиналы. Дама Орхис, баронесса Даланг, ответственно подошла к своей смерти.
Добавить в моё избранное
10 мин, 30 сек 180
Она прервалась и расширенными глазами посмотрела на сэра Даведа. Тот молча и сурово кивнул.
— Но это значит, ничего нельзя сделать, — горько сказала Вёха. — Он её супруг, он хозяин дома…
Но сэр Давед, наоборот, широко улыбнулся.
Ещё мгновение назад он был и огорчён, и растерян.
Смерть баронессы — трагедия, дважды трагедия если её убили, но барон никогда не позволил бы людям короля притащить к нему в дом толпу сыскных колдунов, перевернуть всё вверх дном, осквернить тело жены, выясняя причину смерти… в лучшем случае, барон просто сам нашёл — или назначил — бы виновного, удавил тихонько и дело с концом.
Но слова девицы Вёхи всё меняли. Слишком многое в них указывало на барона — а значит, дело шло не об обычном убийстве, а о малой государственной измене. Брачные клятвы столь же священны, как клятвы верности вассала или присяга королю — и столь же ревностно защищены законом<sup>1</sup>. Даже баронство не сможет защитить виновного от заслуженной кары.
А человек короля, остановивший или покаравший государственную измену — неважно, великую или малую — получает титул и земли приговорённого.
К великому удивлению сэра Даведа, ему не пришлось поднимать над головой королевскую хартию, спорить, ссориться или даже приказывать солдатам выломать ворота. Барон Даланг вообще не вышел им навстречу, а слуги — ключница и управляющий — не решились противиться сыскарям.
Немедленно малый летний дом — и правда, довольно небольшой и больше похожий на дом, чем на замок — наводнили колдуны разных мастей.
Мастера предметов пытались перетрогать как можно больше всего, чтобы вещи показали им картины прошлого. Мастера тел осматривали покойницу. Мастера мыслей допрашивали слуг и сосредоточенно записывали не сказанные ими слова.
Одним словом, творилась обычная для большого следствия суматоха.
И только барон никак в ней не участвовал.
Постепенно беготня успокаивалась. Колдуны потянулись к сэру Даведу, отчитываться об увиденном, услышанном и узнанном.
— Она скончалась, отравленная ядом, — сказали мастера тел. — Это был яд растения омег, называемого также…
— Я знаю, — отмахнулся сэр Давед. — Что-то ещё?
— Она приняла яд добровольно, никто её не заставлял, — сказали мастера тел. — Но она знала, что приняла яд, потому что после этого выпила противоядие. Оно не спасло её, но позволило отложить смерть на несколько часов.
— Конечно, она приняла яд добровольно! — радостно откликнулись мастера предметов.
Мастера мыслей указали им столовые приборы, которыми пользовались в тот день барон и баронесса. В другом мире, не знающем магии предметов, это ничего бы не дало, ведь и чаши, и тарелки, и ножи были давно и тщательно вымыты и натёрты до блеска.
Но мастерам предметов неважно, что происходит с вещью здесь и сейчас: они видят её прошлое. С того самого момента, как она вышла из рук мастера, через все её приключения, вплоть до того дня, когда мастер предметов взял её в руки.
— Конечно, она приняла яд добровольно — ведь его ей протянул её родной, любимый муж. Муж, который своими руками натёр соком омега стенки этого кубка незадолго до того!
Они торжествовали, и неудивительно: редко когда удаётся так легко найти смертоносный предмет. В Ицене хорошо знали способности и возможности сысковых колдунов, и обычно не забывали выбросить вон, а чаще уничтожить, вещь, которая может их разоблачить.
В общем-то, этого уже было довольно для того, чтобы схватить барона и отвести его на костёр, положенный за государственную измену, и сэр Давед отмахнулся от спешащих со своим отчётом мастеров мысли. В конце концов, дело уже готово, едва ли что-нибудь сможет его перевернуть с ног на голову.
(Он уже мысленно примерял баронскую корону и прикидывал, как будет его герб смотреться на каменном щите над входом. И девиз — «Не ради благ земных». Красиво!)
Когда он, чувствуя себя воплощением закона и справедливости, спустился в часовню к барону, тот стоял на коленях перед статуей Спасителя и горько рыдал. Услышав шаги сэра Даведа, он обернулся, жалко дёрнул нижней губой и сказал тихо и обречённо:
— Я убил её. Я убил мою жену. Мне нет прощения.
— Нет, — согласился сэр Давед. — Но вам позволят покаяться перед казнью.
— Казнью? — удивился тот. — Но за что меня казнят? Я ведь… а впрочем… — он покачал головой, — впрочем, неважно.
Мастера мысли, которых столь бесцеремонно не пожелали слушать, могли бы рассказать целую печальную историю об этом преступлении. Они и рассказали её — на суде, который был краток и решителен, ибо возглавлял его тот же сэр Давед, человек короля, ответственный за соблюдение закона в области Даланг.
Их рассказ состоял из того, что слышали, помнили или просто откуда-то знали слуги, священник, нянюшка Азалия и управляющий летними владениями, привезённые из города вышивальщицы и деревенские девки, служившие в прачечной.
— Но это значит, ничего нельзя сделать, — горько сказала Вёха. — Он её супруг, он хозяин дома…
Но сэр Давед, наоборот, широко улыбнулся.
Ещё мгновение назад он был и огорчён, и растерян.
Смерть баронессы — трагедия, дважды трагедия если её убили, но барон никогда не позволил бы людям короля притащить к нему в дом толпу сыскных колдунов, перевернуть всё вверх дном, осквернить тело жены, выясняя причину смерти… в лучшем случае, барон просто сам нашёл — или назначил — бы виновного, удавил тихонько и дело с концом.
Но слова девицы Вёхи всё меняли. Слишком многое в них указывало на барона — а значит, дело шло не об обычном убийстве, а о малой государственной измене. Брачные клятвы столь же священны, как клятвы верности вассала или присяга королю — и столь же ревностно защищены законом<sup>1</sup>. Даже баронство не сможет защитить виновного от заслуженной кары.
А человек короля, остановивший или покаравший государственную измену — неважно, великую или малую — получает титул и земли приговорённого.
К великому удивлению сэра Даведа, ему не пришлось поднимать над головой королевскую хартию, спорить, ссориться или даже приказывать солдатам выломать ворота. Барон Даланг вообще не вышел им навстречу, а слуги — ключница и управляющий — не решились противиться сыскарям.
Немедленно малый летний дом — и правда, довольно небольшой и больше похожий на дом, чем на замок — наводнили колдуны разных мастей.
Мастера предметов пытались перетрогать как можно больше всего, чтобы вещи показали им картины прошлого. Мастера тел осматривали покойницу. Мастера мыслей допрашивали слуг и сосредоточенно записывали не сказанные ими слова.
Одним словом, творилась обычная для большого следствия суматоха.
И только барон никак в ней не участвовал.
Постепенно беготня успокаивалась. Колдуны потянулись к сэру Даведу, отчитываться об увиденном, услышанном и узнанном.
— Она скончалась, отравленная ядом, — сказали мастера тел. — Это был яд растения омег, называемого также…
— Я знаю, — отмахнулся сэр Давед. — Что-то ещё?
— Она приняла яд добровольно, никто её не заставлял, — сказали мастера тел. — Но она знала, что приняла яд, потому что после этого выпила противоядие. Оно не спасло её, но позволило отложить смерть на несколько часов.
— Конечно, она приняла яд добровольно! — радостно откликнулись мастера предметов.
Мастера мыслей указали им столовые приборы, которыми пользовались в тот день барон и баронесса. В другом мире, не знающем магии предметов, это ничего бы не дало, ведь и чаши, и тарелки, и ножи были давно и тщательно вымыты и натёрты до блеска.
Но мастерам предметов неважно, что происходит с вещью здесь и сейчас: они видят её прошлое. С того самого момента, как она вышла из рук мастера, через все её приключения, вплоть до того дня, когда мастер предметов взял её в руки.
— Конечно, она приняла яд добровольно — ведь его ей протянул её родной, любимый муж. Муж, который своими руками натёр соком омега стенки этого кубка незадолго до того!
Они торжествовали, и неудивительно: редко когда удаётся так легко найти смертоносный предмет. В Ицене хорошо знали способности и возможности сысковых колдунов, и обычно не забывали выбросить вон, а чаще уничтожить, вещь, которая может их разоблачить.
В общем-то, этого уже было довольно для того, чтобы схватить барона и отвести его на костёр, положенный за государственную измену, и сэр Давед отмахнулся от спешащих со своим отчётом мастеров мысли. В конце концов, дело уже готово, едва ли что-нибудь сможет его перевернуть с ног на голову.
(Он уже мысленно примерял баронскую корону и прикидывал, как будет его герб смотреться на каменном щите над входом. И девиз — «Не ради благ земных». Красиво!)
Когда он, чувствуя себя воплощением закона и справедливости, спустился в часовню к барону, тот стоял на коленях перед статуей Спасителя и горько рыдал. Услышав шаги сэра Даведа, он обернулся, жалко дёрнул нижней губой и сказал тихо и обречённо:
— Я убил её. Я убил мою жену. Мне нет прощения.
— Нет, — согласился сэр Давед. — Но вам позволят покаяться перед казнью.
— Казнью? — удивился тот. — Но за что меня казнят? Я ведь… а впрочем… — он покачал головой, — впрочем, неважно.
Мастера мысли, которых столь бесцеремонно не пожелали слушать, могли бы рассказать целую печальную историю об этом преступлении. Они и рассказали её — на суде, который был краток и решителен, ибо возглавлял его тот же сэр Давед, человек короля, ответственный за соблюдение закона в области Даланг.
Их рассказ состоял из того, что слышали, помнили или просто откуда-то знали слуги, священник, нянюшка Азалия и управляющий летними владениями, привезённые из города вышивальщицы и деревенские девки, служившие в прачечной.
Страница 2 из 3
