Письмо из прошлого

Письмо из прошлого.

Я — муж Люциуса Малфоя. Вот уже пять лет. Долгих пять лет безбрежного счастья. И мне даже начало казаться, что так будет всегда, что я наконец-то достиг своего маленького рая, рая на двоих.

Но сегодня рай обернулся адом.

Я разглаживаю в руках тонкий лист бумаги и к собственному удивлению не чувствую ни ярости, ни даже обиды на то, что применительно к любому другому можно было бы назвать предательством.

Но только не к Люциусу.

В конце концов, я никогда не идеализировал своего супруга и никогда не соотносил его поступки с общепринятыми нормами морали. Малфой и мораль — вообще взаимоисключающие понятия.

И я, наверное, уже слишком Малфой, чтобы не понять причину его поступков. И то, что иначе он поступить просто не мог. Малфои всегда защищают то, что им принадлежит, до конца, не считаясь ни с чем. Это у них, по-моему, в генах.

И мне даже по-своему лестно, что ради меня Люциус счел возможным пожертвовать…

… Дамблдором…

Мерлин, Мерлин всемогущий…

Ну почему мне так больно?!

Я вижу, как въяве, улыбающееся лицо Дамблдора, задорные искорки в его небесно-голубых глазах, и всепрощающий взгляд, и то мягкое, почти ощутимое тепло, которое всегда окутывает тебя в его присутствии.

Я так и не смог до конца осознать, что его уже нет с нами.

И из-за чего?

Так глупо.

Без пяти девять. Ровно через пять минут мой муж выйдет из камина, отряхнет мантию, и, сияя безграничной любовью на обычно холодном лице, заключит меня в объятья. Прижав к своему желанному телу, он на секунду отстранится и вопросительно заглянет в мои глаза: «Ты еще со мной, Малыш? Ты еще мой?». А в ответ неизменно видит: «Твой. Навсегда».

Но что он увидит сегодня?

Боль. Растерянность. Пустоту.

Он вздрогнет и сделает короткий шаг назад, не разрывая уже почти жестких объятий.

Их разорву я. Отойдя к камину, я срывающимся голосом спрошу: «Зачем? Зачем ты это сделал?».

Он замрет, обежит глазами комнату и конечно же сразу заметит брошенное на стол письмо, написанное знакомым бисерным почерком. А я молча кину в огонь Дымолетного порошка и окажусь в «Дырявом котле». Или в «Трех метла». Неважно, главное — там, откуда я смогу аппарировать на Диагон-аллею, чтобы снять деньги и найти жилье.

Или нет. Скорее всего, в этих самых «Трех метлах» я и останусь.

Потому что идти мне будет некуда. А жить — незачем.

И еще потому, что точно буду знать — то же самое в этот момент чувствует мой муж. Мой любимый. Несмотря ни на что — любимый.

А это еще больнее.

И впереди у нас будут только мрак и боль, невыносимая боль, которую мы не разделим друг с другом.

Я коротко усмехнулся. Пергамент, мелко исписанный аккуратным почерком, сгорел за секунду до того, как пламя вспыхнуло изумрудным цветом. За секунду до того, как я с коротким всхлипом заключил едва вышедшего из камина человека в жадные объятья.

Уже ночью, расслабленно переплетя с мужем объятья, я тихо улыбнулся.

Интересно, почему письмо, написанное директором в ночь перед смертью, пришло ко мне именно сейчас? Откуда мог Дамблдор знать, что пяти лет мне хватит, чтобы забыть самого себя в Люциусе, в моем невозможном, невероятном муже? Чтобы переступить через себя в надежде никогда не увидеть боль в любимых глазах?

Еще год назад я бы ушел.

А сегодня я лежу в объятьях мужа и чувствую, что это именно то, чего хотел бы Дамблдор. Именно то, ради чего он пожертвовал жизнью. Потому что лгать и скрывать правду считал недостойным ни себя, ни меня. И тем не менее прекрасно понимал стремление Люциуса любой ценой сохранить мою веру в него, сохранить наше счастье.

Смерть — лишь очередное приключение для высокоорганизованного разума, да, Альбус?

Не могу сказать, что я тебя понимаю. Боюсь, это никому не было дано.

Но в одном я с тобой согласен.

Любовь — самая великая вещь в мире. Лишь ради нее можно пожертвовать всем. Даже собой.