Половина лета

Герцог на удивление быстро справился с собой и не дал гневу вырваться. Толя поразился тому, что его это почему-то расстроило.

— Господин менестрель, я взываю к вашему благоразумию. Я не могу ввести вас в курс дела, но, зная, что вы меня опасаетесь, заверяю, что не причиню вреда никому из тех, кто мне дорог.

— Расплывчатая формулировка, — улыбнулся-оскалился Толя, уже понимая, что в своей дерзости зашёл слишком далеко. — Откуда мне знать, кто вам дорог?

— Вы, — коротко ответил Люциус. — Вы, Хаурун, Лия, Магнус и ещё несколько человек на этом свете. Теперь формулировка вас устраивает или вы хотите выяснить, что я подразумеваю под словом «вред»?

— Вероятно, то же, что и я, — произнёс Толя, не убирая с лица вежливого оскала.

— Вполне возможно, — кивнул Люциус. — И перестаньте щетиниться, вы меня не испугаете, я видел вещи пострашнее.

Оскал погас сам собой, и Толя отстранился как мог далеко, стукнулся затылком о стену, желая оказаться подальше от бледного лица с яркими глазами и едва слышным дыханием.

— Я тоже видел страшные вещи, — глухо произнёс он. — И не хочу повторения.

— Только разберитесь, вы себя жалеете или тех, от кого хотите отвести беду? — припечатал герцог.

— Главное, чтобы этой бедой были не вы, милорд…

Толя сжался, поняв, что переступил все мыслимые границы, но кары не последовало.

— Лучше уж я, — серьёзно заверил его герцог, и менестрель выдохнул, вдруг почувствовав, как уходят силы: он-то ждал удара.

— Значит, вы что-то задумали… — произнёс он, чтобы хоть что-то сказать.

— Не бойтесь, — попросил Люциус, обескуражив Толю неожиданной мягкостью. — От этого пользы не будет никому.

Он заглянул за угол, удовлетворённо кивнул, наконец-то убрав руки у Толи с плеч.

— Я пойду, он уже плакать не может.

— Смотрите, чтобы не пристукнул! — мстительно прошипел менестрель вслед, сам не свой от пережитого. Хильдинга он ещё помнил и не был уверен, что когда-нибудь забудет.

Осторожно выглянув, он наблюдал, как Люциус подходит к сжавшемуся на земле Хауруну, присаживается рядом, обнимает, и король судорожно обхватывает его в ответ.

Толя вернулся к оставленному лагерю и обнаружил, что Лия и Магнус не спят.

— Что случилось? — накинулась на него девушка. — Я проснулась, а вас нет!

Менестрель присел рядом с ними, подбирая слова.

— Хаурун во всех бедах, что мы видели по дороге, обвиняет себя. У него срыв, Люциус сейчас с ним.

Магнус помрачнел, Лия же явно испугалась.

— Я предполагал, что его величество не останется равнодушным, — задумчиво произнёс алхимик. — Но не думал, что дойдёт до такого.

— А я не думал, что в этой жизни положено делать вид, что мы сильные. Перед кем мы все притворяемся? — неожиданно для себя самого сказал Толя.

— Так повелось, — вздохнул Магнус, прекрасно поняв его. — Нельзя показывать врагу слабые места, а враги — все…

— Давайте вести себя, как будто мы ничего не знаем, — попросил Толя. — А то Хаурун рассердится, если узнает, что мы его жалели…

— Но не отказывать же ему в поддержке, — возразила Лия.

— Наше дело — сделать так, чтобы он этой поддержки не заметил, — сказал менестрель и вдруг навострил уши. — Идут! Спим!

Он бросился на свой плащ и притворился спящим, Лия и Магнус тоже легли, и всё мгновенно стихло. Хаурун и Люциус явились плечом к плечу, остановились, оглядывая лагерь, и герцог громко фыркнул:

— И, главное, все прикидываются, что спят… Тиз рассыпался по берегу, гнездясь на спускающихся к морю террасах: внизу белёные рыбацкие домики, вверху дома побогаче, прячущиеся за увитыми плющом решётками, и на самой высокой точке холма — красно-кирпичная башня ратуши. Над городом небо было синим, как будто выкрашенным краской, а море у подножия террасы переливалось лазурным с зелёным оттенком, в бухте медленно ворочались корабли под белоснежными парусами, а в небе стремительно носились чайки.

В порту, где особенно тесно скучились большие и маленькие паруса, не прекращался гвалт человеческих и птичьих голосов; люди бегали туда-сюда, торговали, перетаскивали мешки и свёртки с кораблей на берег и обратно, звонко кричали дети; в загорелой толпе чинно шествовали люди невиданного коричневого цвета.

Хаурун, немного ошалевший от шума, который казался особенно невыносимым после тишины полей, сидел за обшарпанным столом одной из местных забегаловок и задумчиво ковырялся вилкой в куске жареного тунца. Проголодавшийся Толя глотал рыбу почти не жуя, отвлекаясь только на то, чтобы выплюнуть косточку.

— Что задумались? — спросила короля Лия, отворачиваясь от окна, за которым неловкая чайка в третий раз пыталась схватить рыбину со стоящей во дворе жаровни.

— А если она сейчас далеко-далеко? — грустно предположил Хаурун.