Фандом: Гарри Поттер. Восьмиклассники средней школы имени космонавта-героя Юрия Хогвартова города Советска готовятся к первому школьному новогоднему вечеру в их жизни.
Добавить в моё избранное
55 мин, 17 сек 677
— Кухню Абклеить кАк раз хвАтыт, — ответил Люци Вахтангович, поворачивая ключ зажигания. — КрАсывая клеенка, гАлубая клЭтка — лучше, чем кафель-мафель будэт.
Машина выехала со двора школы.
— А где вы столько клеенки купили? — подала голос Минерва. — Я ни в одном магазине найти не могу. У меня на кухонном столе уже совсем на углах протерлась…
— Клееночка нынче дефицит, — вставил свои три копейки завхоз: он все оглаживал клеенку, принюхивался к ее резкому запаху и, казалось, сожалел, что не может стибрить ее так же, как недавно стибрил голубую краску, купленную для школьного туалета.
— Нэ вАлнуйся, дАрагая Винэвра Ибрагимовна, — безжалостно коверкая имя Минервы Ибрагимовны, сказал Малфоядзе. — На стАрый Новый Год лЫчно для Вашего стола мой ДАвидик клеенку пАдарит.
Минерва Ибрагимовна, расчувствовавшись, принялась кокетливо вытирать платком нос.
— Ой, а можно не клетчатую, а с цветами по краям? Все же я — женщина… — невпопад объяснила она свою просьбу.
Люци Вахтангович щелкнул пальцами у Минервы перед носом.
— С Архыдэями! — пообещал он щедро.
Тут они остановились, чтобы выгрузить Аркадия Филипповича. Прежде чем закрыть дверцу, завхоз в последний раз погладил клеенку, с сожалением покряхтел и растворился в темноте зимней ночи, продолжая бормотать себе под нос что-то о дефиците и клеенке.
Люци Вахтангович лихо развернул машину, отчего рулон клеенки повалился на Рэма Александровича, а тот от неожиданности с ним обнялся. Разомлевшая в тепле Минерва Ибрагимовна наконец высморкалась как следует и тут же завертела носом, шумно принюхиваясь к запаху одеколона Малфоядзе.
— Чем это у вас так пахнет? Как будто каким-то лекарством, — определила она. — Наверное, это у меня в сумочке пролилась хвойная настойка на скипидаре. Мне ее наш Аркадий Филиппович сам изготовил от радикулита, — Минерва Ибрагимовна принялась рыться в своем ридикюле.
Рэм Александрович, до этого молчавший под рулоном, высунулся из-за него и мягко возразил:
— Это у вас одеколон «Спартакус» — я прав, Люци Вахтангович?
— СпАртак, ДЫнамо — кАкая разница? — живо отозвался Малфоядзе. — КАроче, в бАлшой хрУстальной бутылке! ДрУзья на ДЭн РождЭнья пАдарили, — Люци Вахтангович виртуозно зарулил во двор хрущевского дома и остановился напротив подъезда.
— Ах, спасибо, Люци Вахтангович! Вы меня прямо к подъезду подвезли! Что теперь мои соседи подумают? — всплеснула руками Минерва Ибрагимовна. Она вылезла из машины, прихватив букет, а возле подъезда все-таки на всякий случай еще раз проверила пузырек со скипидарной настойкой.
Рэм Александрович, выбравшись из-под рулона, с затаенной радостью пересел на переднее сиденье, застенчиво спросив:
— Вы позволите, Люци Вахтангович?
— ПАчиму не позволю? В тАкой дЭн что хочэшь пАзволю! — и Малфоядзе со всего маху шлепнул Люпина по колену своей большой рукой. Рэм Александрович вздрогнул, зарделся и, чтобы хоть как-то скрыть смущение, пролепетал:
— Ой, как тепло в машине… У вас печка работает…
— Да, тЭпло, как в бане! — воскликнул Малфоядзе. — У нас всё рАботаэт, дАрагой! Вот. Автомагнитолу пАставил, тАкая хАрошая музыка-шмузыка играет. Адна пЭсня есть, слова дУшевные, Амана Кукарэлла, знаешь, да? — Люци Вахтангович включил автомагнитолу, и Африк Симон запел свою зажигательную «Хафанану».
— Хорошая песня, — поддакнул Люпин, обмирая всякий раз, когда Малфоядзе, жестикулируя при разговоре, хлопал его по колену.
— Сейчас в Адно мЭсто знАкомое зАедэм — там сАциви дЭлают, всэ пАльцы Абсасёшь, — сказал Люци Вахтангович, а Рэм, уже сам не свой, невольно покосился на Малфоядзевские толстые волосатые пальцы, лихо крутящие баранку. — А то мАя жЫна — крАсавыца! блАндынка! — все врЭмя свАе нАродное блюдо гАтовит — суп с кАпустой! СлУшай, кАждый дЭн кУшать нЭвозможно!
Люпин, улыбнувшись своим мыслям, вдруг деликатно спросил:
— Люци Вахтангович, а вы грузин или армянин?
— КАкая рАзныца, дАрагой! — весело воскликнул Малфоядзе. — В Эсэсэре дрУжба нАродов. Даже если бы я был Армянин, я бы нИкагда нЭ постэснялся свАю нАцию!
Малфоядзе еще раз смачно шлепнул Рэма по колену, дал по газам, и красные «Жигули», поднимая тучи снега, умчались в ночь.
Тем временем Ромка, проводив Герминэ (и выслушав от нее еще много чего о своей лажовости), плелся домой. Проходя мимо школы, он увидел, что окно на четвертом этаже, в кабинете НВП, все еще светится, и в нем чернеет знакомый тощий силуэт. Ромка, сам не зная почему, замедлил шаг, глядя снизу вверх на одинокий силуэт Снейпикова, и чуткое Ромкино сердце отчего-то защемило. Он остановился, потоптался возле школьных ворот, потом ухватился за них замерзшими руками и прокатился пару раз по заледеневшей земле, раскатанной ногами десятков школьников; ворота, заскрипев, сдвинулись с места, и Ромка чуть не шлепнулся на лед.
Машина выехала со двора школы.
— А где вы столько клеенки купили? — подала голос Минерва. — Я ни в одном магазине найти не могу. У меня на кухонном столе уже совсем на углах протерлась…
— Клееночка нынче дефицит, — вставил свои три копейки завхоз: он все оглаживал клеенку, принюхивался к ее резкому запаху и, казалось, сожалел, что не может стибрить ее так же, как недавно стибрил голубую краску, купленную для школьного туалета.
— Нэ вАлнуйся, дАрагая Винэвра Ибрагимовна, — безжалостно коверкая имя Минервы Ибрагимовны, сказал Малфоядзе. — На стАрый Новый Год лЫчно для Вашего стола мой ДАвидик клеенку пАдарит.
Минерва Ибрагимовна, расчувствовавшись, принялась кокетливо вытирать платком нос.
— Ой, а можно не клетчатую, а с цветами по краям? Все же я — женщина… — невпопад объяснила она свою просьбу.
Люци Вахтангович щелкнул пальцами у Минервы перед носом.
— С Архыдэями! — пообещал он щедро.
Тут они остановились, чтобы выгрузить Аркадия Филипповича. Прежде чем закрыть дверцу, завхоз в последний раз погладил клеенку, с сожалением покряхтел и растворился в темноте зимней ночи, продолжая бормотать себе под нос что-то о дефиците и клеенке.
Люци Вахтангович лихо развернул машину, отчего рулон клеенки повалился на Рэма Александровича, а тот от неожиданности с ним обнялся. Разомлевшая в тепле Минерва Ибрагимовна наконец высморкалась как следует и тут же завертела носом, шумно принюхиваясь к запаху одеколона Малфоядзе.
— Чем это у вас так пахнет? Как будто каким-то лекарством, — определила она. — Наверное, это у меня в сумочке пролилась хвойная настойка на скипидаре. Мне ее наш Аркадий Филиппович сам изготовил от радикулита, — Минерва Ибрагимовна принялась рыться в своем ридикюле.
Рэм Александрович, до этого молчавший под рулоном, высунулся из-за него и мягко возразил:
— Это у вас одеколон «Спартакус» — я прав, Люци Вахтангович?
— СпАртак, ДЫнамо — кАкая разница? — живо отозвался Малфоядзе. — КАроче, в бАлшой хрУстальной бутылке! ДрУзья на ДЭн РождЭнья пАдарили, — Люци Вахтангович виртуозно зарулил во двор хрущевского дома и остановился напротив подъезда.
— Ах, спасибо, Люци Вахтангович! Вы меня прямо к подъезду подвезли! Что теперь мои соседи подумают? — всплеснула руками Минерва Ибрагимовна. Она вылезла из машины, прихватив букет, а возле подъезда все-таки на всякий случай еще раз проверила пузырек со скипидарной настойкой.
Рэм Александрович, выбравшись из-под рулона, с затаенной радостью пересел на переднее сиденье, застенчиво спросив:
— Вы позволите, Люци Вахтангович?
— ПАчиму не позволю? В тАкой дЭн что хочэшь пАзволю! — и Малфоядзе со всего маху шлепнул Люпина по колену своей большой рукой. Рэм Александрович вздрогнул, зарделся и, чтобы хоть как-то скрыть смущение, пролепетал:
— Ой, как тепло в машине… У вас печка работает…
— Да, тЭпло, как в бане! — воскликнул Малфоядзе. — У нас всё рАботаэт, дАрагой! Вот. Автомагнитолу пАставил, тАкая хАрошая музыка-шмузыка играет. Адна пЭсня есть, слова дУшевные, Амана Кукарэлла, знаешь, да? — Люци Вахтангович включил автомагнитолу, и Африк Симон запел свою зажигательную «Хафанану».
— Хорошая песня, — поддакнул Люпин, обмирая всякий раз, когда Малфоядзе, жестикулируя при разговоре, хлопал его по колену.
— Сейчас в Адно мЭсто знАкомое зАедэм — там сАциви дЭлают, всэ пАльцы Абсасёшь, — сказал Люци Вахтангович, а Рэм, уже сам не свой, невольно покосился на Малфоядзевские толстые волосатые пальцы, лихо крутящие баранку. — А то мАя жЫна — крАсавыца! блАндынка! — все врЭмя свАе нАродное блюдо гАтовит — суп с кАпустой! СлУшай, кАждый дЭн кУшать нЭвозможно!
Люпин, улыбнувшись своим мыслям, вдруг деликатно спросил:
— Люци Вахтангович, а вы грузин или армянин?
— КАкая рАзныца, дАрагой! — весело воскликнул Малфоядзе. — В Эсэсэре дрУжба нАродов. Даже если бы я был Армянин, я бы нИкагда нЭ постэснялся свАю нАцию!
Малфоядзе еще раз смачно шлепнул Рэма по колену, дал по газам, и красные «Жигули», поднимая тучи снега, умчались в ночь.
Тем временем Ромка, проводив Герминэ (и выслушав от нее еще много чего о своей лажовости), плелся домой. Проходя мимо школы, он увидел, что окно на четвертом этаже, в кабинете НВП, все еще светится, и в нем чернеет знакомый тощий силуэт. Ромка, сам не зная почему, замедлил шаг, глядя снизу вверх на одинокий силуэт Снейпикова, и чуткое Ромкино сердце отчего-то защемило. Он остановился, потоптался возле школьных ворот, потом ухватился за них замерзшими руками и прокатился пару раз по заледеневшей земле, раскатанной ногами десятков школьников; ворота, заскрипев, сдвинулись с места, и Ромка чуть не шлепнулся на лед.
Страница 16 из 17
