Кушать

А в мае-апреле пришел к Алексию милиционер. Нашли, говорит, Малька вашего.

В лесу мужик какой-то нашел тело ребенка. Вызвал наряд. При осмотре постановили, что мальчик замерз. При жизни был истощен. Телесные повреждения в виде черепно-мозговой травмы, частичное отсутствие зубов от удара, перелома правой ноги и двух правых ребер. Это дало возможность утверждать, что ребенка сбила машина. Дойти до этого места сам мальчик не мог. Вероятно, сбивший его водитель завез ребенка в лесополосу и бросил. Мальчик пытался выйти из леса, но сильные травмы, голод и холод не дали добраться до трассы. Хоронил его отец Алексий на этом самом кладбище возле северной стены часовни. Но вот что странно — через пару месяцев пришел в милицию человек. Глаза впалые, бегают, руки трясутся. Мне, говорит, признаться нужно. Я ребенка убил. Оказалось, это тот самый водитель. Был на кладбище, брата могилу навещал. Зашел в кафе — раньше тут неподалеку кафе было. Выпил, так сказать, поминальных стопок, много стопок, потому как местные мужики подсели, беседа, компания… Когда вышел, был вечер уже. Он в машину сел, да спьяну от дороги отвлекся, как мальчика на обочине задел, сам не знает. Только снес он его на полном ходу. Вышел, смотрит — мальчик лежит, не шевелится. Он его взял, а тот шепчет что-то, прислушался, а он тихо так: «Кушать, кууушать». Кулачок разжал, а из него монетки посыпались. И все. Говорит, подумал, что умер. Смекнул, что за такое его точно посадят, а что пьяный, так и надолго. Вот и решил его в лесополосу сбросить, чтоб не нашли. Только вот стал он к нему приходить. Сперва во снах. А потом, говорит, ночью, только уже как живой. Стоит и смотрит. А теперь, мол, даже днем покоя нет. Везде и всегда то сам мальчик, то следы его. Не могу, говорит, делайте, что нужно по закону, только бы больше не мучиться так. Отец Алексий выслушал, прослезился. Ведь Малёк частенько в магазин бегал — денежки прособирает за день и в магазине еду покупает, все норовит Алексия угостить. Вот и в тот раз, видать, в магазин он шел. Шел и не дошел.

Я стояла в полном ошеломлении. Я больше не была саркастичным мизантропом. Слезы катились из глаз.

Чуть позже я уже стояла там, где впервые увидела Малька. Первая линия могил у северной стены церкви. Маленький памятник без фотографии, потому что у него не было фотографий. У него не было имени, не было прошлого. Но он — был. Добрый малыш, бессловесный, но открытый для всех.

— Отец Георгий, почему я его вижу?

— Этого я не знаю. Возможно, в тот момент ваш разум был открыт или ваши мысли были наполнены чем-то таким, что привлекло его к вам.

— А почему он за мной ходит?

— Но вы же сами предложили помощь, ведь так? Вот он и пошел.

Я вспомнила, как он вцепился в мою руку, как шел рядом. Вспомнила слова, которые знал Малёк при жизни. Он знал слово «мама». Значит, у него была мама. Это был чей-то сын, кто-то передал ему доброту и любовь к людям, отдал часть своей души. Возможно, неосознанно, но так уж вышло. Может, ему нужно было тепло? Простое душевное тепло — то, которого его лишили в жизни и в момент смерти, оставив наедине со страхом, болью и холодом.

— Как думаете, чего он хочет? Что мне сделать для него, если уместна такая формулировка вообще…

— Вполне уместна. Да вы и сами слышали, он же, если вы ничего не напутали, сам вам говорил. Кушать.

— Я ничего не напутала. Но только как же я его накормлю, если он, простите, умер?

— А вот так. Вы живых накормите, а мертвым им пища памяти нужна только.

… Продавщица в магазине взирала на меня, как на умалишенную, когда я возвращалась за четвёртым и пятым пакетами.

— Это вам, — сказала я, выгружая пресловутые пудовые пакеты около разношерстной серой толпы стоящих на паперти. Шебутной мальчик лет десяти помогал мне с разгрузкой. Я простилась с отцом Георгием, заказала заупокойную за раба Божьего Михаила — так его нарек отец Алексий, ибо нет в святцах такого имени, как Малёк.

Я больше никогда не видела Малька наяву. Только во сне, через неделю после всех происшествий он пришел ко мне. Все такой же, босой, все в том же пальто. Только тут он снял свою шапку, и на меня смотрели синие, как ручей, и чистые, как весеннее небо, глаза. Прекрасные и по-детски широко распахнутые. Он улыбнулся; все зубы были на месте, кроме переднего — он выпал и должен был поменяться на коренной. Малёк смотрел на меня и погодя несколько минут вдруг сказал: «Спасибо». Голос его был теперь настоящим, детским. А потом он обернулся и, показывая куда-то вдаль, куда моего взора не хватало, сказал: «Мама». Как мало нужно слов — в этом одном слове было все. Я поняла, что теперь он со своей мамой, что он не мерзнет больше в лесу у трассы, остекленело глядя вымерзшими глазами в мартовское небо.

Я часто проведываю Малька, привожу ему конфет и шоколада. Но больше я никогда никого и ничего не видела и не чувствовала необычного.