Костёр дымил, кряхтел и кашлял искрами в низкие облака, накрывшие Зону, ватным сугробом. Близкое небо волновалось неспокойным морем, казалось, вот-вот оно зацепит макушки деревьев недалёкого леса.
Добавить в моё избранное
12 мин, 37 сек 214
Вечерело.
В воздухе пахло близким дождём и горьким дымом от костра, разведенного рядом со здоровенной дренажной трубой, впечатанной в высокую насыпь. У огня сидели трое. Все в поношенных гимнастерках и выцветших галифе. Кирзовые, в песке и засохшей глине, сапоги были протянуты к жаркому теплу. Двое только что отужинали и теперь неспешно курили дешевые сигареты без фильтра, третий увлечённо орудовал ложкой в полупустой банке с тушёнкой.
— Ни хрена мы тут не найдём. Всё давно уже вытоптано. Надо глубже ходить, — сказал один из куривших и сплюнул. Лоб его рассекал свежий, только закончивший кровоточить, шрам. Во рту у говорившего блеснул в отсветах костра железный зуб. — На окраинах редко что ценное попадает. А вот у Припяти, — там, говорят, артефактов — россыпью. Звонарь рассказывал…
— У Звонаря и погоняло такое от того, что звонит что ни попадя, — перебил его невысокий толстячок, у которого вместо левого уха торчал обрубок. — И здесь, как ты говоришь, «на окраинах», братва мрёт, как мухи. Что ни поиск, так каждый третий. А дальше сунемся, вообще никто живым не вернётся. Там такие аномалии, что нынешние детским садом покажутся. И большинство непостоянного действия. То есть почуешь её, лишь когда она тебя, как тряпку, выкручивать станет. А-то и чего похуже. Алик Мореман со своей тройкой по самой окраине Припяти шарился. Артефактов, это да, притащил прилично. Только зачем они ему, если у него голову вверх тормашками перевернуло. Рот стал вверху, а глаза — внизу. И шея из макушки. Ребята как увидели, так тут же его приземлили наглухо, хоть макароны процеживай. Думали, мутант новый объявился. Только и успел перед смертью сказать, что тройка вся полегла у Кабановки, и чтоб не совались в Припять, если не желают себе смерти лютой. Про фиолетовое зеркало все повторял. Изо рта пузыри кровавые, а всё твердит: «Как увидите, не смотритесь»….
— Ой, да что вы всё этого Алика поминаете, — возмутился железнозубый. — Жуткое дело, согласен. Но ведь необязательное! Вон, Серёга Полтораш тоже у самой Припяти ходил. Он же первым и «Белое кольцо» принёс. Киров тогда ещё не сразу эту штуку, за артефакт признал. И ничего. Правда, молодняку любил байки потравить про разные страсти, что ему в поиске встречались. Но, в основном, брехал.
— Полтораш, это да — любил трепаться, — подтвердил толстяк. — Типа, крутой сталкер, то, сё. А на деле гнилой он был. Сколько душ сгубил. А всё рюкзак свой искал, что на ржавом буксире бросил. Очень он по нему убивался.
— Что за рюкзак? — спросил третий, молодой парень с ожогом на щеке, отставляя в сторону пустую жестяную банку. — И что за буксир?
— А вот послушай, — сказал железнозубый, прикуривая от горящей ветки новую сигарету. — Это было, где-то западнее Припяти, в районе Старых Шепеличей. Как там его тройка сгинула, никто точно не знает. Полтораш каждый раз новое рассказывал. То, говорил, на псевдогиганта нарвались, то в блуждающую «Карусель» попали. В общем, остался он один. Да ещё и с сотрясением, от которого в глазах всё двоилось и блевать тянуло беспрестанно. Сам понимаешь, какой из него ходок был. Однако ж шёл, спотыкаясь, незнамо куда. Говорил — по солнцу ориентировался. Вот и забрёл на высохшее озеро. Небольшое такое, метров триста в поперечнике.
Обрыва не заметил, так ещё и чуть ногу не сломал, пока по склону вниз катился. Отлежался, встал, побрёл, хромая, куда-то уже и сам не понимая явь это или морок. Тут сверху как загрохочет. Выброс! Видит, ржавый катер, типа буксира, что баржи по реке тягал. Стоит наполовину в дно вросший. Ну, он, спотыкаясь, и рванул в его сторону. Как добежал — забрался в трюм, крышку ржавую за собой захлопнул, да в самый угол забился. В тот, что под песок ушёл. И повезло ему — пересидел ненастье, не спёкся. Голова только еще сильнее разболелась, ну да это дело поправимое.
Отдышался, наружу выглянул и обомлел. Вокруг воздух аж дрожит. И артефактов прямо — россыпью. Да не «Радуга» паршивая с«Черепушками», а все, как на подбор, редкие. А-то и неизвестные. Ну, подумал Серёга, подвезло, так подвезло! Наберусь артефактов, потом пару месяцев под кустом у лагеря отдыхать буду. Стал он эти артефакты собирать…
— Что, вот так — голыми руками? — не поверил молодой.
— Почему голыми? — сбился с рассказа железнозубый. Он почесал затылок, пожал плечами. — А хрен его знает, как он их таскал! Может на катере какую палку нашел. А может из ремня приспособу сделал. Известно одно — набил он артефактами полный рюкзак. А когда в там места не осталось, так он ещё и гимнастёрку снял, рукава завязал, и в неё накидал, как в мешок.
Ну, думает, теперь и на пол-года жизни хватит.
Сунулся было к выходу, а его-то и нету. Всё вокруг обложило — не протиснуться. Да не в один, в три, а то и в пять слоёв. Крутился Полтораш, крутился, пытался-пытался. И самолётики пускал, и камешки кидал — нет выхода. Запечатано колечко.
Заплакал он тогда горькими слезами.
В воздухе пахло близким дождём и горьким дымом от костра, разведенного рядом со здоровенной дренажной трубой, впечатанной в высокую насыпь. У огня сидели трое. Все в поношенных гимнастерках и выцветших галифе. Кирзовые, в песке и засохшей глине, сапоги были протянуты к жаркому теплу. Двое только что отужинали и теперь неспешно курили дешевые сигареты без фильтра, третий увлечённо орудовал ложкой в полупустой банке с тушёнкой.
— Ни хрена мы тут не найдём. Всё давно уже вытоптано. Надо глубже ходить, — сказал один из куривших и сплюнул. Лоб его рассекал свежий, только закончивший кровоточить, шрам. Во рту у говорившего блеснул в отсветах костра железный зуб. — На окраинах редко что ценное попадает. А вот у Припяти, — там, говорят, артефактов — россыпью. Звонарь рассказывал…
— У Звонаря и погоняло такое от того, что звонит что ни попадя, — перебил его невысокий толстячок, у которого вместо левого уха торчал обрубок. — И здесь, как ты говоришь, «на окраинах», братва мрёт, как мухи. Что ни поиск, так каждый третий. А дальше сунемся, вообще никто живым не вернётся. Там такие аномалии, что нынешние детским садом покажутся. И большинство непостоянного действия. То есть почуешь её, лишь когда она тебя, как тряпку, выкручивать станет. А-то и чего похуже. Алик Мореман со своей тройкой по самой окраине Припяти шарился. Артефактов, это да, притащил прилично. Только зачем они ему, если у него голову вверх тормашками перевернуло. Рот стал вверху, а глаза — внизу. И шея из макушки. Ребята как увидели, так тут же его приземлили наглухо, хоть макароны процеживай. Думали, мутант новый объявился. Только и успел перед смертью сказать, что тройка вся полегла у Кабановки, и чтоб не совались в Припять, если не желают себе смерти лютой. Про фиолетовое зеркало все повторял. Изо рта пузыри кровавые, а всё твердит: «Как увидите, не смотритесь»….
— Ой, да что вы всё этого Алика поминаете, — возмутился железнозубый. — Жуткое дело, согласен. Но ведь необязательное! Вон, Серёга Полтораш тоже у самой Припяти ходил. Он же первым и «Белое кольцо» принёс. Киров тогда ещё не сразу эту штуку, за артефакт признал. И ничего. Правда, молодняку любил байки потравить про разные страсти, что ему в поиске встречались. Но, в основном, брехал.
— Полтораш, это да — любил трепаться, — подтвердил толстяк. — Типа, крутой сталкер, то, сё. А на деле гнилой он был. Сколько душ сгубил. А всё рюкзак свой искал, что на ржавом буксире бросил. Очень он по нему убивался.
— Что за рюкзак? — спросил третий, молодой парень с ожогом на щеке, отставляя в сторону пустую жестяную банку. — И что за буксир?
— А вот послушай, — сказал железнозубый, прикуривая от горящей ветки новую сигарету. — Это было, где-то западнее Припяти, в районе Старых Шепеличей. Как там его тройка сгинула, никто точно не знает. Полтораш каждый раз новое рассказывал. То, говорил, на псевдогиганта нарвались, то в блуждающую «Карусель» попали. В общем, остался он один. Да ещё и с сотрясением, от которого в глазах всё двоилось и блевать тянуло беспрестанно. Сам понимаешь, какой из него ходок был. Однако ж шёл, спотыкаясь, незнамо куда. Говорил — по солнцу ориентировался. Вот и забрёл на высохшее озеро. Небольшое такое, метров триста в поперечнике.
Обрыва не заметил, так ещё и чуть ногу не сломал, пока по склону вниз катился. Отлежался, встал, побрёл, хромая, куда-то уже и сам не понимая явь это или морок. Тут сверху как загрохочет. Выброс! Видит, ржавый катер, типа буксира, что баржи по реке тягал. Стоит наполовину в дно вросший. Ну, он, спотыкаясь, и рванул в его сторону. Как добежал — забрался в трюм, крышку ржавую за собой захлопнул, да в самый угол забился. В тот, что под песок ушёл. И повезло ему — пересидел ненастье, не спёкся. Голова только еще сильнее разболелась, ну да это дело поправимое.
Отдышался, наружу выглянул и обомлел. Вокруг воздух аж дрожит. И артефактов прямо — россыпью. Да не «Радуга» паршивая с«Черепушками», а все, как на подбор, редкие. А-то и неизвестные. Ну, подумал Серёга, подвезло, так подвезло! Наберусь артефактов, потом пару месяцев под кустом у лагеря отдыхать буду. Стал он эти артефакты собирать…
— Что, вот так — голыми руками? — не поверил молодой.
— Почему голыми? — сбился с рассказа железнозубый. Он почесал затылок, пожал плечами. — А хрен его знает, как он их таскал! Может на катере какую палку нашел. А может из ремня приспособу сделал. Известно одно — набил он артефактами полный рюкзак. А когда в там места не осталось, так он ещё и гимнастёрку снял, рукава завязал, и в неё накидал, как в мешок.
Ну, думает, теперь и на пол-года жизни хватит.
Сунулся было к выходу, а его-то и нету. Всё вокруг обложило — не протиснуться. Да не в один, в три, а то и в пять слоёв. Крутился Полтораш, крутился, пытался-пытался. И самолётики пускал, и камешки кидал — нет выхода. Запечатано колечко.
Заплакал он тогда горькими слезами.
Страница 1 из 4
