Малаховка всегда была местом сосредоточения интеллигенции самых разных профессий. Но особенно много там было врачей. Это и понятно! С одной стороны, Малаховка была исключительно здоровым местом для проживания и кто это знал лучше врачей?!
Добавить в моё избранное
6 мин, 18 сек 267
Сосны, озеро, песок, который спасает Малаховку от сырости даже в самое промозглое лето, — о чем еще мечтать? А, с другой стороны, население, которое любит и умеет лечиться, носится со своими детьми и старухами, как с писаной торбой, все время вслушивается во внутренние процессы и ждет от них такого же подвоха, как и от внешних. Где еще врач, или, как всегда говорили в Малаховке, доктор может с удовольствием жить сам и при этом всегда иметь кусок хлеба с маслом, а нередко и с икрой?! Неудивительно, что только на нашем отрезке Республиканской улицы жили в относительном добрососедстве и условном согласии гинеколог, уролог, санитарный врач, педиатр, терапевт и аж четыре стоматолога. Это и понятно — зубов-то у людей больше, чем других органов, так что и специалистов по ним требуется целая команда!
Позиция, востребованность и соответственно качество жизни каждого из названных специалистов существенно различались. Санитарный врач Цикерзон, например, вообще никого не интересовал с точки зрения здравоохранения, но был бесценен как источник рыбных деликатесов, которые он же и оценивал на предмет санитарного соответствия. У Макса Цикерзона по сходной цене всегда можно было разжиться всем от воблы и селедки до миног и угря, поэтому он котировался высоко у всех, Кроме своего умиравшего от зависти соседа Элькина, но и ему цикерзоновские закрома были на руку, ложась в основу регулярных анонимок. Пользы для здоровья от максовых деликатесов никому не было, разве что гастроэнтерологу Бузиненко, готового полечить объевшимся печень, но никто Цикерзона как врача и не рассматривал.
У гинеколога Бершица и уролога Гана были самые большие на нашей улице дачи, с редким тогда московским телефоном, гаражом, вторым этажом, всеми удобства, а у Бершица — даже с биде. На биде соседи ходили посмотреть, как на тело Ленина в Мавзолее, но Бершицу не завидовали, расценивая биде как рабочий инструмент. Вообще же очевидные бытовые преимущества Бершица и Гана соседей не задевали, они признавали такое неравенство справедливым, считая их труд тяжелым, опасным и малопривлекательным. «Вы видели, Циля, — печально говорил глава общины Гендлин моей бабушке, — к Бершицу уже неделю ходит мадам Сурайкина! А ведь она уже таки очень немолодая и лет пятнадцать, как вдова! Что она Мише Бершицу показывает, это Сурайкина?! И как он после этого садится обедать?! Я Вам так скажу: даже если бы мне поставили этот его биде в два ряда по всему участку, я бы не согласился заглянуть в мадам Сурайкину!» -«А что, вы думаете Грише Гану легче? Его Фаня вчера говорила, что к ним пришел Фуксман и принес с собой недержание. И четыре часа сидел с ним в гостиной! Так Фуксману это обошлось в пятерку за консультацию и сухие кальсоны, а Ганы теперь должны менять на диване обивку!» Так что Бершиц и Ган ходили по Республиканской с высоко поднятой головой и не стеснялись своего богатства. Разве что пару раз в году, когда их трясла фининспекция и ОБХСС. Но и там были люди с хроническими заболеваниями. Поэтому ровно накануне их прихода к Бершицам и Ганам поздно ночью Фаня Ган и Роза Бершиц стучались в нашу калитку и на некоторое время заносили на хранение по увесистому саквояжу.
К педиатру Сарре Оскаровне и терапевту Туманову калитки не закрывались, у них всегда была работа, но сильно с нее они не разбогатели. У Сарры Оскаровны был свой немалый выводок и три поколения малаховчан узнавали ее не столько в лицо, сколько по свисту проносящегося велосипеда с Саррой Оскаровной на борту. Это она узнавала нас по нашим гландам, аденоидам и отитам и никто не удивлялся, если вдруг его, гуляющего с младшей дочкой в лесочке, окликала с велосипеда бодрая седая женщина и, пролетая мимо, выкрикивала: «Боря, у Вас прошли осенние ангины?» Она на слух определяла пороки сердца раньше, чем это удавалось всему Бакулевскому Институту, через свитер понимала, ветрянка у тебя или скарлатина, и справлялась со всем букетом детских хворей без всякой труднодоступных средств и титанических усилий. А Туманов, солидный, благообразный дядька, неспешностью и манерами напоминавший дореволюционного профессора, в отличие от педиатра вроде и из дома не выходил, но успешно долечивал взрослым то, что в детстве они не вылечили у Сарры Оскаровны. Поэтому ни к педиатру, ни к терапевту у местных претензий тоже не было.
Сложнее всего приходилось стоматологам. Они размножались в Малаховке простым делением, не сдавали позиций до глубокой старости и даже подорванных авитаминозом, войной, отсидками и любовью к сладкому зубов все равно на всех не хватало. По крайней мере голивудские улыбки местных жителей рождались в условиях жестокой конкурентной борьбы. Чтобы как-то выходить из положения, не объявляя войну, стоматологи с нашей улицы старались дифференцировать беззубый контингент по дополнительным квалифицирующим признакам, чтобы не драться за конкретных пациентов.
Самых неимущих, пожилых, привыкших к условиям продразверстки и гражданской войны, лечила тетя Дина Мандель.
Позиция, востребованность и соответственно качество жизни каждого из названных специалистов существенно различались. Санитарный врач Цикерзон, например, вообще никого не интересовал с точки зрения здравоохранения, но был бесценен как источник рыбных деликатесов, которые он же и оценивал на предмет санитарного соответствия. У Макса Цикерзона по сходной цене всегда можно было разжиться всем от воблы и селедки до миног и угря, поэтому он котировался высоко у всех, Кроме своего умиравшего от зависти соседа Элькина, но и ему цикерзоновские закрома были на руку, ложась в основу регулярных анонимок. Пользы для здоровья от максовых деликатесов никому не было, разве что гастроэнтерологу Бузиненко, готового полечить объевшимся печень, но никто Цикерзона как врача и не рассматривал.
У гинеколога Бершица и уролога Гана были самые большие на нашей улице дачи, с редким тогда московским телефоном, гаражом, вторым этажом, всеми удобства, а у Бершица — даже с биде. На биде соседи ходили посмотреть, как на тело Ленина в Мавзолее, но Бершицу не завидовали, расценивая биде как рабочий инструмент. Вообще же очевидные бытовые преимущества Бершица и Гана соседей не задевали, они признавали такое неравенство справедливым, считая их труд тяжелым, опасным и малопривлекательным. «Вы видели, Циля, — печально говорил глава общины Гендлин моей бабушке, — к Бершицу уже неделю ходит мадам Сурайкина! А ведь она уже таки очень немолодая и лет пятнадцать, как вдова! Что она Мише Бершицу показывает, это Сурайкина?! И как он после этого садится обедать?! Я Вам так скажу: даже если бы мне поставили этот его биде в два ряда по всему участку, я бы не согласился заглянуть в мадам Сурайкину!» -«А что, вы думаете Грише Гану легче? Его Фаня вчера говорила, что к ним пришел Фуксман и принес с собой недержание. И четыре часа сидел с ним в гостиной! Так Фуксману это обошлось в пятерку за консультацию и сухие кальсоны, а Ганы теперь должны менять на диване обивку!» Так что Бершиц и Ган ходили по Республиканской с высоко поднятой головой и не стеснялись своего богатства. Разве что пару раз в году, когда их трясла фининспекция и ОБХСС. Но и там были люди с хроническими заболеваниями. Поэтому ровно накануне их прихода к Бершицам и Ганам поздно ночью Фаня Ган и Роза Бершиц стучались в нашу калитку и на некоторое время заносили на хранение по увесистому саквояжу.
К педиатру Сарре Оскаровне и терапевту Туманову калитки не закрывались, у них всегда была работа, но сильно с нее они не разбогатели. У Сарры Оскаровны был свой немалый выводок и три поколения малаховчан узнавали ее не столько в лицо, сколько по свисту проносящегося велосипеда с Саррой Оскаровной на борту. Это она узнавала нас по нашим гландам, аденоидам и отитам и никто не удивлялся, если вдруг его, гуляющего с младшей дочкой в лесочке, окликала с велосипеда бодрая седая женщина и, пролетая мимо, выкрикивала: «Боря, у Вас прошли осенние ангины?» Она на слух определяла пороки сердца раньше, чем это удавалось всему Бакулевскому Институту, через свитер понимала, ветрянка у тебя или скарлатина, и справлялась со всем букетом детских хворей без всякой труднодоступных средств и титанических усилий. А Туманов, солидный, благообразный дядька, неспешностью и манерами напоминавший дореволюционного профессора, в отличие от педиатра вроде и из дома не выходил, но успешно долечивал взрослым то, что в детстве они не вылечили у Сарры Оскаровны. Поэтому ни к педиатру, ни к терапевту у местных претензий тоже не было.
Сложнее всего приходилось стоматологам. Они размножались в Малаховке простым делением, не сдавали позиций до глубокой старости и даже подорванных авитаминозом, войной, отсидками и любовью к сладкому зубов все равно на всех не хватало. По крайней мере голивудские улыбки местных жителей рождались в условиях жестокой конкурентной борьбы. Чтобы как-то выходить из положения, не объявляя войну, стоматологи с нашей улицы старались дифференцировать беззубый контингент по дополнительным квалифицирующим признакам, чтобы не драться за конкретных пациентов.
Самых неимущих, пожилых, привыкших к условиям продразверстки и гражданской войны, лечила тетя Дина Мандель.
Страница 1 из 2
